Значение Н. В. Гоголя в истории развития русского литературного языка - polpoz.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Нормы современного русского литературного языка 1 67.23kb.
Отчет о работе сниг «От слова к слову» За 2013 год 1 20.53kb.
Урок русского языка в 5 классе «Застывшие звуки» Подготовлен и проведен... 1 82.18kb.
Дивишься драгоценности нашего языка: что ни звук, то и подарок 1 134.99kb.
Задания и ответы отборочного (заочного) этапа олимпиады школьников... 1 49.88kb.
Ход мероприятия 1 40.24kb.
Разработка урока русского языка 1 173.13kb.
«Практическая стилистика русского языка» Объяснительная записка 1 92.29kb.
Закономерности развития татарского языка, литературы и истории с... 8 863.29kb.
Ознакомление с Законом Украины «О ратификации Европейской хартии... 1 117.23kb.
Программа мероприятий в рамках проведения комплекса методических... 1 81.93kb.
Старший лейтенант Докшин Алексей Николаевич, 1910 гр., призв 1 63.02kb.
1. На доске выписаны n последовательных натуральных чисел 1 46.11kb.

Значение Н. В. Гоголя в истории развития русского литературного языка - страница №1/1


Евсеева Ольга Викторовна, учитель русского языка и литературы, 249-920-013

Приложение 2.

(Дополнительный материал для учителя)


Значение Н. В. Гоголя в истории развития русского литературного языка.


В истории развития русского литературного языка Н. В. Гоголь занимает выдающееся, исключительное место. Его значение неизмеримо.

Гоголь мог иметь такое большое значение потому, что с самого начала своего литературного творчества – с конца 20-х годов XIX в. – самоопределился, в отношении языка, выработав свое отношение к русскому языку, которое уточнялось и углублялось в последующие годы.

1.

Украинец по происхождению, Гоголь выбрал для своего творчества русский язык, видя в нем величие и мощь. Сравнивая в пятой главе первого тома «Мертвых душ» русское слово со словом английского, французского и немецкого языков, он утверждал: «…нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как Метко сказанное русское слово». В его понимании и оценке русский язык был «языком полнейшим и богатейшим из всех европейских языков»; «он беспределен и может, живой как жизнь, обогащаться ежеминутно, почерпая с одной стороны высокие слова из языка церковно-библейского, а с другой стороны выбирая меткие названия из бесчисленных своих наречий, рассыпанных по нашим провинциям, имея возможность таким образом в одной и той же речи восходить до высоты, недоступной никакому другому языку, и опускаться до простоты, ощутительной осязанию непонятливейшего человека…»



Русский язык предоставлял Гоголю более широкие возможности развернуть свои могучие творческие силы. На эту сторону дела обратил внимание еще его современник, В. Г. Белинский.

«Для творческого таланта Гоголя существуют, - писал он в 1841 году, - не одни парубки и дивчата, не одни Афанасии Ивановичи с Пульхериями Ивановнами, но и Тарас Бульба со своими могучими сынами; не одни малороссы, но и русские, и не одни русские, но человек и человечество. Какая глубокая мысль в этом факте, что Гоголь, страшно любя Малороссию, все-таки стал писать по-русски, а не по-малороссийски».

Выбрав русский язык для своего творчества, Гоголь понял, усвоил и осуществил в своей деятельности самые передовые установки того времени на развитие русского литературного языка – пушкинские. Он стал продолжателем Пушкина в деле демократизации русского литературного языка, в деле его сближения с разговорной народной речью. В этих целях он широко пользовался украинским и русским национально-бытовым просторечием.

Национально-бытовое просторечие в 30 – 40-е годы XIX в. было одним из средств обновления русского литературного языка. Это было новое, весьма нужное и весьма важное дело, вызвавшее к себе различное отношение в литературном мире. Чопорных, салонных критиков оно настраивало на агрессивный лад, вызывая несправедливые нападки. Другим же введение просторечных слов в литературный язык представлялось делом прогрессивным, содействовавшим освежению и обогащению литературного языка. В 1828 году Пушкин писал: « В зрелой словесности приходит время, когда умы, наскуча однообразными произведениями искусства, ограниченного кругом языка условленного и изобранного, обращаются к свежим вымыслам народным и к странному просторечию».

Просторечие заботит прозаиков того времени: Пушкина, Марлинского, Даля, Одоевского и др. Мысль о нем занимает и Гоголя. Но русское слово, говорил В. И. Даль, было «у нас в таком загоне, что ему нельзя было показаться в люди без особого предлога и повода»; поэтому беллетристы, в том числе и Гоголь, старались чем-нибудь оправдать наличие просторечия в своих произведениях: кто – сказочным жанром (Даль), кто – подставным рассказчиком (Пушкин и Гоголь), как бы перелагая на него всю ответственность за просторечие.

2.

У Гоголя было большое тяготение к украинскому национальному языку, в основу которого лег полтавско-киевский диалект, кровно близкий Гоголю. Это тяготение проявлялось и в быту и в творчестве. Он охотно разговаривал на нем со своими земляками. А отдельные элементы украинского языка им включались и в язык художественных произведений. Но он вводил их не в одинаковой мере: их больше в «Вечера на хуторе близ Диканьки», меньше в «Миргороде»; и еще меньше в «Мертвых душах». В «Вечерах» они и более разнообразны, поскольку в них нашли отражение и украинская лексика, и украинское произношение, и некоторые особенности грамматического строя украинского языка.



Одним украинизмы Гоголь вводил в свои произведения преднамеренно, по стилистическим соображениям – для придания речи местной этнографической и юмористической окраски; другие – непреднамеренно, в силу сложившейся с детства привычки, которая не была вытеснена обучением на русском языке.

Нарочитость введения украинизмов видна, главным образом, в отношении лексики. Об этом свидетельствует уже одно наличие в «Вечерах» двух словариков. Она чувствуется также в фамилиях персонажей. Гоголь подбирает или образует их с явной установкой на юмор. Вообще, как известно, украинские фамилии, связанные с наименованиями предметов быта, профессий и тех или других качеств носителя фамилии, свидетельствует о склонности украинца к «неподражаемому юмору» (Белинский). В произведениях Гоголя эта склонность проявлялась, так сказать, в сгущенном виде: Голопупенко, Кизяколупенко, Черевик, Подкова, Полторажкожуха, Свербыгуз, Пацюк, Козалуп, Гуска, Закрутьгуба и т. д. То, что в русской народной речи проявляется в уличных прозвищах, в украинском языке, в частности в творчестве Гоголя, находит отражение в фамилиях. Эта установка Гоголя на юмор в подборе имен наблюдается почти во всех его произведениях, иногда даже с учетом их звуковой стороны (см. черновую и окончательную редакцию «Шинели»).

Необходимо отметить, что Гоголь вводил украинские слова и выражения как особенности не наречия русского языка, а самостоятельного украинского национального языка. В его понимании украинский и русский языки были близкими, но самостоятельными языками разных наций.

Но Гоголь и непреднамеренно ввел в свои произведения многие украинские слова. Они, так сказать, вкрались в речевую ткань его произведений незаметно для самого автора, в силу привычки их употребления. Явление обычное. Так было и в практике Тургенева, Л. Толстого: первый незаметно для себя вводил слова орловских говоров, второй – тульских. Так было и у Ломоносова, который даже в грамматику незаметно для себя вставлял холмогорские слова.

Гоголь непреднамеренно вводил такие украинские слова, какие и по звучанию и по общности корней были близки русским словам: голосно, напропало, местилась и пр. Отличительные признаки их были настолько малы, что могли вызвать у Гоголя даже слабого подозрения относительно их особенности по сравнению с русскими словами. Все такие слова производили впечатление просторечности у русского читателя, что было вполне естественным.

Языковые «неправильности», отклонения (словарные и словообразовательные) в произведениях Гоголя от норм русского литературного языка показывают, что почти все они связаны с украинским языком. Неправильности же, которые не были с ним связаны, встречались не в меньшей мере и у других писателей и публицистов (Белинский, Герцена, Чернышевского, Л. Толстого имя. др.).

Прежде чем говорить о «неправильностях» в языке Гоголя, следует учесть то немаловажное обстоятельство, что он действовал в рамках двух языков – русского, в основном, и, частично, украинского. Сознавая двойственность своего положения, он писал А. О. Смирновой (24 декабря 1844 г.): «Я сам не знаю, какая у меня душа, хохлацкая или русская».

Сознательно выбрав русский язык в качестве «первоэлемента» литературного творчества, Гоголь не мог преодолеть в себе некоторые наиболее устойчивые элементы украинского языка и, образуя слова и соединяя слова в предложениях, в отдельных случаях непреднамеренно подчинялся правилам украинской грамматики и украинскому словарю. Такое раздвоение ставило Гоголя в трудное положение. О непреодолимых трудностях, с которыми столкнулся на своем творческом пути, он писал П. А. Плетеневу (4 декабря 1846 г.): «Мне доставалось трудно все то, что дается легко природному писателю. Я до сих пор, как ни бьюсь, не могу обработать слог и язык свой, первые необходимые орудия всякого писателя…»

Как бы то ни было, и преднамеренные и непреднамеренные украинизмы в произведениях Гоголя, воспринимаемые русским читателям как просторечные или даже областные элементы, вместе с национально-бытовым русским просторечием способствовали дальнейшей демократизации русского литературного языка.

Русское национально-бытовое просторечие представляло в произведениях Гоголя несравненно богаче, шире и разнообразней, чем украинское. И если в «Вечерах» он мотивировал введение просторечия рассказчиком, то в «Миргороде», в петербургских повестях и в «Мертвых душах» мотивировка отходит на второй план. Конечно, и здесь Гоголь учитывает характер персонажей, их национальный облик, положение в обществе, культурный уровень, но, в общем, он действовал смелей и решительней, вводя во многих случаях в язык произведений элементы просторечия «без особого предлога и повода», как это было в «Вечерах».

Широким потоком Гоголь вводит народные пословицы и особенно поговорки: «для друга семь вёрст не околица», «кому какое дело, что кума с кумой сидела», «мёртвым телом хоть забор подпирай», «как с быком ни биться, а всё молока от него не добиться», «всякая корейка алтынным гвоздём подбита», «в рог согну и узлом завяжу», «пошла писать губерния», «пустить пыль в глаза», «указать двери», «подпустить трусы», «заварить свадьбу», «писать крендели», «плясать под чужую дудку», «не лезет за словом в карман», «с вами говорить нужно гороху наевшись», «пошла потеха», «пули лить», «распустить небылицу», «задать баню» и т. д. Он умеет эффективно «замкнуть речь ловко прибранною пословицей» и удачно, выразительно ввести в фразу поговорку. Этому способствовали и характерные их свойства. В них Гоголя привлекала «необыкновенная полнота народного ума, умевшего сделать все своим орудием». По его мнению, «наши пословицы значительнее пословиц всех других народов».

Образность и выразительность, широта и сила обобщения, сжатость и меткость выражения и при всем том просторечность делали их наиболее подходящим языковым средством в руках писателя, который в своей работе над языком ваял ставку на демократизацию русского литературного языка. В этом отношении, как известно, Гоголь не был одиноким. Так поступали в его время Крылов, Пушкин, Белинский, а потом – Чернышевский, Добролюбов.

Ещё больше Гоголь вводил в язык своих произведений просторечных слов: гулять (пить), вспрыснуть, хлебнуть, высуслить, налимониться, нализаться, нарезаться, нагрузиться, приударить гопака, отвертывать па, откалывать мазурку, пичкать разгульничать, пронюхать, стянуть, подцепить, подтибрить, наклобучить, тринуть, куликнуть, подсусолить, починать, зачинать, открещиваться (отказаться), выпучить глаза, угнездиться, издохнуть, удавиться (подавиться), похвалиться, наклевываться, влепить поцелуй, схватить поцелуй, наклкаться таскаться, плестись, пробраться, задираться, распушить, отбить, гвоздить, отодрать, тузить, турнуть, прошколить, заклеить образину и мн. др. Все это глагольная лексика. Наряду с ней в языке Гоголя предоставлена просторечная лексика и иных категорий, но она менее интересна, чем глагольная. Последняя в русском языке отличается особой силой выразительности и эмоциональности. Стоит сопоставить приведенные выше слова с обычными литературными, стандартными словами, чтобы убедиться в справедливости этой мысли. Все просторечные слова не только называют, но и оценивают действие, причем с той или иной степенью резкости и даже грубоватости. По своим свойствам, а главное, по тону, по окраске они были противоположны лексике, употребительной в салоннодворянокой речи, «рассчитанной на приятность», на мягкий способ выражения. Дворянскому жаргону Гоголь с определенной нарочитостью противопоставил слова из просторечия и даже из разговорно-народной областной речи. Конечно, Гоголь далеко не исчерпал всего богатства слов различных синонимических гнезд русского языка.

С просторечной лексикой гармонируют в языке слова с уменьшительно-ласкательными суффиксами. Они характерны для разговорно-народной украинской и русской речи. Их можно наблюдать и у Грибоедова, и у Крылова, в меньшей мере, чем в языке Гоголя.

Просторечной окраской отличается в языке Гоголя также образования с приставкой на-, особенно свойственные разговорной речи: настроить, навоевать, наслушаться, нашить, напечь, нахватать, напросить, насолить, накрасить, нарассказать и пр. Гоголя побуждала пользоваться ими не только их разговорность, а и свойство – выражать действие в их напряжении, в превосходной, так сказать, степени, что отвечала его общей стилистической манере, особенно в ранний, романтический период его творчества. Он говорил: «только внезапное, оглушающее с первого взгляда производит на нас потрясение».

Просторечны в языке Гоголя по своему характеру и некоторые сочетания глагола с неопределенной формой: дергает пуститься, дёргало итти, оставались шататься, покажется удивительно видеть, не достается посмеяться, отодвинула заслонку поглядеть, плелась рассказывать, останавливалась поглядеть, летел выполнять, припустил бежать и пр. Ни у кого из писателей, предшественников и современников, не было подобных глагольный сочетаний в таком количестве, как у Гоголя, но и тенденция к сближению книжного языка с разговорным ни у кого из них не проявлялась в таких масштабах, как у Гоголя.

Гоголь расширил рамки словаря художественных произведений, поскольку позволила ему это сделать степень охвата русской действительности во всем ее многообразии. В языке его произведений канцелярско-деловая, административная, торгашеская, профессиональная лексика находиться в смешении с общеупотребительной и книжной лексикой. У Гоголя впервые появляются в художественной литературе охотничьи слова и выражения (см. «Мертвые души», т. I, гл. IV) и сельскохозяйственная лексика.

Дав толчок, вслед за Пушкиным, «реалистической обрисовке русской действительности», Гоголь тем самым указал пути для дальнейшего расширения словаря русского литературного языка.

Не всем по душе были языковые позиции Гоголя, особенно его установка на просторечие. Его современники (Н. Полевой, Сенковский, Булгарин) обвиняли Гоголя в том, что он «современность представлял в неприязненным виде», «с отрицательной смешной стороны». Они усмотрели в этом нечто социально и политически враждебное их идеологии и всем устоям самодержавно-крепостнического строя и перенесли свою классово-политическую неприязнь с творчества Гоголя на его язык, обвиняя его за просторечную лексику: «У нас еще не создан… язык разговорный высшего общества, язык философический, а мы бросились… в просторечие». Такое отношение охранителей к языку Гоголя служит прекрасной иллюстрацией мысли, что люди, отдельные социальные группы, классы далеко не безразличны к языку.

Убежденный в правильности своих языковых позиций, Гоголь защищал «слово из улицы»: «Виноват! кажется, из уст нашего героя излетело словцо, подмеченное на улице. Что ж делать? таково на Руси положение писателя! Впрочем , если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели и прежде всего читатели из высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделяют а таком количестве, что и не захочешь… А между тем какая взыскательность! Хотят непременно, чтобы все было написано языком самым строгим, очищенным и благородным, словом, хотят, чтобы русский язык сам собою опустился с облаков, обработанный как следует…» («М. д.», т. I, гл. VIII).

Гоголь боролся за улучшение и совершенствование литературного языка на общенародной русской основе, поэтому он был против французских влияний, в который видел помеху для развития русского языка. Он сетовал, что в практике высшего общества «извращается значение коренных русских слов», чтоб «облагородить русский язык». Ему претили чопорность и манерность речи светского общества, «необыкновенная осторожность и приличие в словах и выражениях», «тонкость и любезность» речи. Им высмеивалась и стилистическая манера в модных повестях светских писателей того времени («М. д.», т.I, гл. VIII).

В борьбе за реалистический стиль изображения Гоголь содействовал развитию русского литературного языка по пути его сближения с разговорным стилем речи, в направлении его демократизации за счет национально-бытового просторечия. Гоголь дал блестящие образцы для последующих писателей. Язык его произведений качественно новый, необычный язык. Именно таким его воспринимали младшие современники Гоголя. Известный художественный критик В. В. Стасов писал: «С Гоголя водворился совершенно новый язык; он нам безгранично нравился своей простотой, силой, меткостью, поразительной бойкостью и близостью к натуре», это «небывалый, неслыханный по естественности язык».

Гоголь дал образец смелого использования слова простого, слова абиходно-бытового. После него, следуя его принципам, писатели стали смелее действовать в подборе слов и в соединении разностных слов в предложения. И не только писатели, но и публицисты. Принципу изысканности как основному в литературном стиле положен конец. Нужно было «слово свежее и гордое, заставляющее сердце кипеть отвагою гражданина, увлекающее к деятельности широкой и самобытной».

Гоголь показал, что русскому языку свойствен широкий синтаксический диапазон. В своих произведениях он дал показательные примеры свободного построения фразы. В них читатель видит то громоздкие предложения с обилием придаточных предложений, вставочных оборотов и определяющих слов, то сравнительно короткие. В его синтаксических построениях видно причудливое смешение книжных элементов с разговорным, что в дальнейшем сказалось на стиле писателей и публицистов. Гоголь раскрепостил фразу.



Замечательно верную оценку дал деятельности Гоголя, через три года после его смерти (1855 г.), Н. Г. Чернышевский: «Мы называем Гоголя без всякого сравнения величайшем из русских писателей по значению… Он имел полное право сказать : «Русь! Чего ты хочешь от меня?.. Зачем всё, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?..» Давно уже не было в мире писателя, который был бы так же важен для всего народа, как Гоголь для России».
(Материал взят из статьи  В. В. Виноградова «Язык Гоголя и его значение в истории русского языка», Сб. «Материалы и исследования по истории русского литературного языка», т. III, изд. АН СССР, 1953.)




izumzum.ru