«Власть факта и власть мифа: как создается образ современной истории России» - polpoz.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Понятие власти. Социальная власть и ее структура. Природа и сущ­ность... 1 67.66kb.
Вопросы для кандидатского экзамена по специальности 23. 00. 1 36.72kb.
Контрольная работа по истории России на тему: «Экономическое развитие... 1 211.7kb.
Урок «Борьба Хрущева за власть. Ссср в 1953-середине 60-х годов» 1 181.12kb.
Отчет о нирс кафедры истории России и методики преподавания за 2011 г 1 48.28kb.
Ученые и власть в советской России 1 276.04kb.
Абдулатипов Рамазан Гаджимурадович, доктор философских наук, профессор... 1 176.84kb.
История России XIX века 8 класс Абсолютная монархия 1 236.49kb.
Е. В. Курбакова Губернаторская власть и региональная пресса в России 1 316.41kb.
Канадский исследователь Нортроп Фрай рассматривает утопию как одну... 1 45.92kb.
Реферат по истории Китая китай накануне японо-китайской войны план 1 109.15kb.
Это была отличная игра, в которой было место соперничеству и победам. 1 29.88kb.
1. На доске выписаны n последовательных натуральных чисел 1 46.11kb.

«Власть факта и власть мифа: как создается образ современной истории России» - страница №1/13



Стенограмма круглого стола проекта «Горбачевские чтения» на тему:

«Власть факта и власть мифа: как создается образ современной истории России»

15 декабря 2004 года
Здравомыслова О.М. Здравствуйте! Мы, как всегда, всех приветствуем на очередном «круглом столе» проекта «Горбачевские чтения». Эти «круглые столы» проходят у нас в Фонде уже пятый раз. Вот там крутится электронная таблица, в которой перечислены названия тем, о которых мы уже говорили за этим круглым столом. Некоторые из присутствующих на них были, некоторые – в первый раз. Мы очень рады видеть тех, кто был раньше, и тех, кто пришел к нам впервые.

Я скажу несколько слов о теме нынешнего «круглого стола», о том, как она возникла. Она, конечно, имеет непосредственное отношение к тому, о чем проект «Горбачевские чтения», т.е. к тому, что такое Россия: вчера, сегодня и завтра? Это так сформулировал Михаил Сергеевич, когда мы начинали этот проект.

Непосредственно эта тема возникла у нас в голове в июне этого года, когда состоялась последняя по времени дискуссия «Горбачевских чтений», когда о «Перестройке 20 лет спустя…» рассуждали молодые исследователи. Мы опубликовали материалы этой дискуссии, как и предыдущей. Вы, наверное, их перед собой имеете. Я хочу сказать, что эта дискуссия была очень эмоциональной, очень интересной, и дух ее передают тексты, которые мы опубликовали, даже стилистика и пунктуация соответствуют тому, как люди говорили, вы на это, наверное, обратите внимание.

Главное, что тогда, рассуждая о перестройке, возникли два, может быть, противоположных суждения. Одно было высказано Николаем Митрохиным, историком, который сказал по поводу советской истории, особенно новейшей истории, так много разногласий, что лучше вообще школьные учебники заканчивать 17-м годом. Другая точка зрения была высказана Анатолием Сергеевичем Черняевым, который сказал, что нужно как можно тщательнее изучать факты, чтобы развенчать то количество не мифов, но даже лжи, которое скопилось по поводу нашего недавнего прошлого, и создать адекватный образ истории.

И тогда люди, которые организовывали предыдущую дискуссию, подумали, что интересно было бы поговорить о том, как конструируется образ современной советской истории в целом. Потому что, конечно, по известному выражению: история – это политика, обращенная в прошлое, но иногда она становится таким полем битвы за то, какой России быть в будущем. И вот сейчас, вероятно, этот момент.

Я не буду об этом долго рассуждать, потому что наши докладчики, которые здесь собрались за столом и, прежде всего, два основных, тех, кто начнет эту дискуссию - Мария Ферретти и Александр Борисович Каменский, - обозначат основные моменты этой темы. Но прежде чем они начнут, я хотела бы передать слово Анатолию Сергеевичу Черняеву, которого я только что процитировала и который скажет нечто о том, что имеет непосредственное отношение к нашей теме и к работе, сейчас идущей, завершающейся в данный момент работе одного из проектов Горбачев-Фонда. Пожалуйста.



Черняев А.С. У меня в руках тетрадка. Я думаю, что она окажется и у кое-кого из вас. Но пока лежит вот здесь эта папка, и, наверное, кому-то это достанется. Что это такое? Это оглавление, содержание, аннотированное, очень подробное, 100-страничное большого проекта. Проект мы делали в течение нескольких лет в Фонде. И результатом был, мы условно называем это, трехтомник из 6-ти книг, 3 тысячи с половиной страниц, 150 печатных листов. Это записи, сделанные на заседаниях Политбюро и в других местах, где делалась политика.

Назвали мы его так: «Как «делалась» политика перестройки - 1985-91 год». Слово «делалась» взято в кавычки. Это, так сказать, английское выражение. Но нам показалось оно подходящим в данном случае.



Горбачев М.С Первое все-таки было лучше: «На кухне перестройки».

Черняев А.С. Да. Я как раз и хотел напомнить о том, что Михаил Сергеевич любит называть это «кухней». И в самом деле, там готовилась, варилась и оттуда раздавалась политика перестройки. Так что это очень адекватное действительно определение.

Это записи трех человек. Покойного Шахназарова, Вадима Андреевича Медведева, который был сначала зав.отделом, потом секретарем ЦК, потом членом Политбюро, и Черняева, т.е. мои. Научный вид, научный характер этому произведению, с позволения сказать, придавал Вебер, который здесь присутствует. Он в основном и автор этого оглавления, очень тщательно подготовленного, которое дает представление о том, что такое в этом трехтысячном сборнике.

Что в этих записях? Как и что обсуждалось на Политбюро и в других местах? Как спорили, как ругались, как расходились и сходились? Как принимали решения, как отменяли решения, как их переделывали, как возвращались к одному и тому же вопросу? Как менялась ситуация? Сборник содержит уникальную информацию. Обмен информацией членов Политбюро, у которых были свои источники. Как менялись взгляды по ходу развития событий? Как возникали сначала разногласия, потом противоречия? И как постепенно на этой основе возникали и менялись отношения между членами Политбюро – от дружественных, единодушных к прохладным, а в некоторых случаях и враждебным отношениям.

Все это – очень живая картина жизнедеятельности этого организма, который по существу и определял политику и определял судьбы страны. Какой был принцип составления этих записей и составления самого этого сборника? Я недавно перечитывал Фукидида? Ну Реймон Аром при всем его совершенно безвредном релятивизме считает, что он создал образец описания истории. Его принцип: что слышал, что видел, то и записал. Но этот принцип выглядел так намного позже, и сам ему не следовал, а вот Фукидид следовал очень точно. И мы руководствовались этим принципом. Что видели, что слышали, то и записывали, и то включили сюда, в этот самый проект.

Александр Борисович Вебер очень тщательно следил, чтобы мы туда не добавляли своих страстей и своих эмоций, потому что этих страстей и эмоций полно содержится в самом этом материале.

Я позволю себе сослаться еще на Ранке, основателя современной историографии. Он тоже придерживался этого принципа, что, мол, пишите так, как было на самом деле. Очень просто сказать, но не просто изобразить. К его времени философы так уже … запутали, что историки уже не знали, как искать истину, что она из себя представляет и существует ли вообще в природе. Так что все это очень сложно.

Мы надеемся, что лет через эдак две тысячи с половиной, какое нас отделяет от …, кто-то вспомнит о великом событии, которым является в мировой истории, в нашей истории перестройка, и наш, так сказать, скромный труд. Без знания этих материалов понять суть перестройки, ее намерений, ее главную идею и глубоко и серьезно разобраться в процессах, которые развернулись под влиянием этих идей и этой политики, по-моему, всерьез невозможно. Так вот мы сами себя в этом смысле оцениваем.

Еще два слова скажу по теме нашей конференции – о мифах и утопиях. Человечество с тех пор, как его позволено называть таким именем, живет с мифами и при помощи мифов. Это продолжается до сих пор и, наверное, будет всегда.

Как и у древних, у нас тоже мифы есть добрые, есть злые, есть полезные и есть вредные. А в России судьба мифов всегда была своя, как и все остальное. Мы сначала их выдумывали, восхищались и почитали, потом мы их ставили вверх ногами, потом в этом положении начинали их реанимировать частично или полностью. Если вы посмотрите мифы от Ивана Грозного до Ельцина, все именно так и происходило.

Сейчас создается миф и Горбачеве. Пока он не сложился окончательно. Но, несмотря на мировое признание и высочайшие оценки его исторического подвига в мире, в России этот миф складывается из элементов главным образом с отрицательным знаком. Для меня это непостижимо. Понятно, почему для меня это непостижимо. Но, кажется, что это вообще трудно всерьез и разумно объяснить. Возьмите учебники, я уж о телевидении не говорю, оно создано для зомбирования и т.д. Вот в учебниках десятки теперь о современной истории. Там либо игнорируется, либо как-то поверхностно проходится, либо подается, повторяю, с отрицательным знаком.

Я спрашиваю себя, а нужен ли нынешней России в ее нравственно-политическом состоянии дурной миф о Горбачеве? Ответ, кажется, очевиден. Но я думаю, что и об этом…

Горбачев М.С. Очевиден. Спроси: нужен ли?

Черняев А.С. Может быть, кто-то и будет доказывать, что он нужен. Не знаю.

Теперь несколько слов об утопии. Есть утопии разные. Есть плод фантазии свободных умов, но есть утопия как политическая категория. Я на этом настаиваю. И, думаю, что ни один из великих реформаторов, революционеров, ни один значительный действительно исторический деятель не обошелся без утопизма. Есть книжка, наверное, вы ее знаете … написали в Америке. Она так и называется «Утопия у власти». Это о Советском Союзе. Очень яростная антисоветская книга. Но там много разумных рассуждений тоже есть.

Так вот есть элементы утопии и в перестройке. Позволю себе сделать такое заявление. Но вся проблема состоит в том, что она связана с проблемой субъекта и объекта как в самой истории, так и в ее описании. И роль вот этой субъективной составляющей сейчас стремительно возрастает. А на переломных, революционных поворотах истории этот субъективный фактор приобретает взрывной характер, взрывное влияние на ход событий. И тут уж без истории не обойдешься, потому что не обойдешься без идеи, без идейности и, если угодно, без веры в то, что только ты прав. Без этого никаких революций, ни серьезных реформ не бывает.

Так что можно, конечно, просто исходить из того, что утопии не место в политике. Но мне кажется, что серьезному историку надо не априори отвергать утопию как таковую, потому что избавиться от нее нельзя в политике, а разобраться в ее обоснованности, ее необходимости, ее неизбежности, более того, ее прогрессивного значения в историческом развитии и в том, что касается нового мышления горбачевской перестройки. Это, по-моему, заслуживает очень серьезного внимания.

Горбачев как личность, как политик заслуживает того, чтобы и его перестройка, и новое мышление интерпретировались честно и в режиме нравственности и в режиме правды, насколько она вообще возможна и насколько она выявляема. Мы своим проектом решили оказать помощь тем, кто неангажированно и непредубежденно готов заниматься этим величайшим событием нашей истории. Спасибо.

Здравомыслова О.М. Спасибо, Анатолий Сергеевич. Я передаю слово Марии Ферретти. Вы можете прочесть о ней краткую информацию, если кто-то ее не знает.

Ферретти М. Я, во-первых, хочу поблагодарить Фонд Горбачева за честь здесь выступать в присутствии своего героя. Я в самом начале хочу извиниться за то, что я говорю по-русски с ошибками. Это уже не меняется. Я много занимаюсь историей России. Я историк и попыталась это делать именно как историк и действительно у меня есть взгляд со стороны. Потому что, несмотря на то, что я очень долго жила здесь, действительно, я из другой страны. Хотелось бы, если это кому-то интересно и полезно, попробовать представить свой маленький взгляд в сегодняшних спорах.

Мне хотелось попробовать анализировать разные представления «Памяти» и их развитие в последние двадцать лет, т.е. именно с начала перестройки. Как мы все знаем, образ прошлого и отношение к прошлому имел в России во время всех этих великих изменений совсем особую роль. Когда-то сегодняшний председатель «Мемориала» Арсений Рогинский сказал очень красиво, что вообще революции начинаются с насилия, с выстрелов, а у нас началась с пробуждения «Памяти». И, мне кажется, что это совершенно справедливое определение, хотя это было сказано, к сожалению, в конце 80-х – начале 90-х.

Мне кажется, что главная функция размещений о прошлом в России объясняется, с одной стороны, конечно, этическими проблемами. После окончания хрущевской оттепели действительно был приостановлен тот протест, который я бы назвала траур по сталинизму. Это принято, не я это придумала, считается, что как в личной жизни, так и в общественной жизни, когда есть великий драматизм, общество должно как-то переживать. И траурный процесс означает возможность принимать на себя ответственность за прошлое, дать себе отчет о том, что произошло, и жить как субъект всего этого, а не только как жертва.

Вся проблематика траура по поводу «Памяти» была развита в Германии в 60-х, по поводу отношения к нацистскому прошлому. После того, как был приостановлен этот процесс, когда только стала возможность опять вернуться, «Память» сыграла огромную роль в общественной жизни России, начиная с 1986 года. И с этого момента мы можем исследовать очень различные этапы процесса при определении прошлого.

Мне хотелось бы выделить четыре важных этапа, но сначала хочу обратить внимание на два момента, которые, мне кажется, более интересны для нашего сегодняшнего разговора. То есть, с одной стороны, мне хотелось сконцентрироваться на механизмах, которые влияют на работу «Памяти», – это политическое использование прошлого в широком смысле этого слова и роль «Памяти» в коллективной идентичности.

Хотелось бы сделать маленькое уточнение. Мне кажется, что слово «Память» стало настолько инфракционным, что можно предусматривать все в этом названии. Оно стало ключевым словом во время перестройки, как будто в специальной истории существовала ложь, а в «Памяти» есть правда. Так считалось. Мне кажется, что в той «Память», о которой я говорю, эта конструкция всегда присутствует. Существуют очень разные «Памяти». Мне хотелось бы это объяснить, иначе как будто бы то, что сегодня делается, или то, что делалось когда-то, было просто ложью, а у нас есть настоящая «Память». Мне кажется отношение к «Памяти» - это сложнее. И то, что меня волнует, - какая конструкция «Памяти» нужна, чтобы действительно развить демократическое общество.

Чтобы вернуться к теме, я бы выделила четыре фазы. Первая - это то, что соответствует перестройке в точном смысле слова, это период с 1986 по 1989 годы, до конца этого года. Этот период, который здесь характеризовался, действительно как будто бы восстановление работы траура. Был период, когда то, что доминировало в общественном сознании, было проблемой сталинизма.

Я не буду вспоминать все разные моменты, но хотелось бы остановиться на двух моментах. Почему мне кажется, что тогда это было так важно? Потому что действительно во время траура считалось, что сталинизм – это не извне, это наша общая история. Вспомните, сколько говорили о покаянии, о чувстве коллективной вины и т.д. И мне кажется, что был момент, когда именно через это болезненное восприятие прошлого человек создался как политический субъект, политический в широком смысле слова, как гражданин, если хотите. То есть человек, который отвечает за жизнь своего общества и не только как будто бы пассивно воспринимает то, что делается на его месте. И мне казалось, что это был очень важный момент возрождения политического субъекта в России.

С другой стороны, критика сталинизма, как она была введена тогда, мне кажется, справедливо разрушила один из основных мифов старой официальной истории, т.е. что существуют какие-то закономерности истории. Иначе говоря, открылось пространство для политической жизни. Политика не написана на небе, не сказана в каких-то абстрактных законах, о которых знает какая-то партия или какой-то человек. Но политика - это момент выбора для общества вообще. Мне кажется, это был момент, когда говорилось об альтернативах сталинизма и т.д. Но речь не о важности альтернатив, о Бухарине и т.д., они были уже в прошлом, а просто о том, что в России, в конце концов, создается политическая сфера.

Я лично считаю, что великая заслуга Михаила Сергеевича в том, что он секуляризировал власть в России, когда действительно менял истоки легитимации власти. Когда собрался Первый съезд народных депутатов, власть-то уже исходила от народного суверенитета. Мы можем спорить, сколько хотим, об этом съезде, но изменение истоков легитимности было очень важным. Это было, кстати, одной из предпосылок для дальнейшего развития, для размышлений о прошлом. Но, мне кажется, что для России это был ключевой момент в новейшей истории.

После этого съезда, - тут я не буду вспоминать все международные изменения, - действительно история стала развиваться скорее, и внутри России радикализировалась политическая борьба. Очень сильно радикализировалась интеллигенция, по крайней мере, та часть, которая сначала была за реформы. И именно из среды либеральной интеллигенции, которая считала, кстати, себя наследниками шестидесятников, родился совсем новый образ прошлого. Между началом 90-го года и примерно первой половиной 90-х создается совсем новый образ - это отказ и радикальная критика Октябрьской революции. Это можно датировать следующими событиями. В начале 90-х годов была известна статья Ципко в «Новом мире». И это момент, когда, конечно, собирается русский съезд и т.д.

Я бы хотела обратить внимание на новый вариант. Об отказе от Октябрьской революции многие уже сказали тогда, потому что раньше не могли. Были внутренние дискурсы и т.д. Но способ, каким велся разговор о критике, об Октябрьской революции, мне кажется, дал два результата, которые были внутри. С одной стороны, это дало возможность освободиться от тяжести сталинизма, чувство ответственности. Если вспомните, когда была построена конструкция, все-таки сталинизм не отличается, - это и прямолинейные последствия Октябрьской революции. Тут-то не Сталин виноват, а вообще большевики. Я помню время, когда про сталинизм было невозможно говорить. Кто были большевики? Было меньшинство, которое имело свою утопию, взятое извне. Тут можно долго обсуждать. Были какие-то взаимообмены националистского толка.

Что это значит, в конце концов, - что мы не отвечаем? Россия - первая жертва. Это и Октябрьская революция. Она ничего общего не имеет, и за это она не должна отвечать.

Вот были плохие, плохая была партия. И другой момент, как будто обратная сторона медали, что до революции Россия была прекрасная страна. Она была как будто приближена к мировой цивилизации, как Запад, была богатой, без проблем и т.д. Эта мифология о либеральной России и ее светлом будущем, которая ломалась из-за какой-то мне не понятной ошибки истории. Потому что, в конце концов, как будто менялась старая официальная история. Раньше революцию делали большевики, и они были хорошие, а сейчас, да, делали большевики, но они были плохие. Просто меняли знаки и строили новую конструкцию. А из-за этого мифом избрали либеральную дореволюционную Россию. Можно, конечно, вспомнить миф Столыпина.

В этот момент, мне кажется, публичное и политическое использование прошлого сыграло очень большую роковую роль. С одной стороны, Михаил Сергеевич стал олицетворением всего того, что было плохого в СССР. Тогда, когда строился сознательно образ Ельцина как человека - бывшего секретарь обкома, но он как будто бы наследник великой дореволюционной России. Если вы вспомните всю символику, которая тихо восстанавливалась уже в 1990 и 1991 годах, слово «губернатор» первым использовал Ельцин еще до путча 1991 года. И строился этот образ, который получил огромный успех. Вспомним все журналы, которые тогда выходили, - «Столица» и т.д. Это было массовое чтение для всех людей. Все объясняли, какой Ленин был плохой, что нам надо, как все прошлое надо вернуть обратно, вернуться к 17-му году. Вернуться к чему? К закономерностям. У нас нет альтернативы. Не надо. Это политтехнология. Существует некая закономерность истории. Это писал человек, которого я когда-то очень любила. Но было показательно, как способ мышления … Действительно, есть этапы человеческого развития. Мы просто кончали с капитализмом. Помните, как был принят в СССР тогда конец истории Фукуямы? С каким триумфализмом.

Но последствием всего этого - опять же кто-то имеет право за нас решать. Потому что если можно немножко вернуться обратно, здесь я вижу корни авторитаризма в политической культуре так называемой либерально-демократической уже постсоветской России, которые потом дошли до Белого дома. Потому что есть какие-то закономерности. Политика как таковая не существует. Нет людей. Это все уже как будто бы написано. Но это было разыграно очень сильно. Я лично очень оценила Михаила Сергеевича, когда он извинился. И как я обалдела, когда Ельцин в Чехословакии говорил, что не может извиниться, потому что не Россия сделала, а сделал плохой СССР. Это один из примеров. Тут была масса.

Почему этот образ прошлого был так легко воспринят? Потому что он освободил общество от тяжести всего прошлого. Мы можем все забыть. Мы все были жертвы. Один пример - это интеллигенция. Как, например, во время перестройки начали…Например, были очень интересные статьи Мариэтты Чудаковой (?) о том, что в 20-30-х годах было сложное отношение между интеллигенцией и властью. Уже в начале 90-х ходил миф о том, что интеллигенция была вечной жертвой советской власти, она еще спасала русскую культуру. Я помню тогда, к сожалению, роль Лихачева, но эта целая мифология, которая тогда строилась. Она имела политические функции. И действительно, у нас было светлое прошлое, мы поедем к светлому будущему.

Третий момент. Почему она потом перестала работать? Потому что действительно во имя возврата к прошлому обещали рай завтра. И как оказалось, последствия ельцинской реформы были очень тяжелыми для общества и был откат. Тут начали пересматривать. Еще в середине 90-х мы можем увидеть возврат к национальным ценностям, хотя бы еще в кадре, какой-то либеральный путь России. Что я имела в виду? Россия как Запад. Она может быть с опозданием. Возьмите миф Столыпина. Мы - великая держава, но с реформами, сначала будет рынок и потом будет демократия. Опять же, сначала должен быть социализм, потом социалистическая демократия. А сейчас опять же – сначала капитализм, потом демократия. Два разных момента. Последний этап всего этого мы видим сегодня, когда есть еще один момент изменения – от мифа либерально-дореволюционной России мы сейчас пошли к мифу дореволюционной, царской России, но в более жестко национальном варианте.

Извините, сегодня пишется новая история России. Есть новые учебники Академии наук под редакцией академика Сахарова. Не знаю, может быть, кто-то из вас читал, - это какой-то ужас. Потому что у нас до 1917 года все было прекрасно. Был царь-батюшка. Все либералы – это проклятье, это Запад. А у нас есть особый путь. Мы - спасатели мира, и вся эта мифология… Я очень боюсь, что будет в мае, когда будет празднование 60-летия со дня Победы... Мне кажется, что действительно есть некоторые отношения между демократической культурой и тем, какую память мы строим. И только если мы строим то, что я называю памятью, основанной на трауре, т.е. на восприятии, на сознании, что было, и то, за что все мы, в каком бы то мире ни было, отвечаем… И мы отвечаем за все то, что сегодня происходит, не только в прошлом. Мне кажется, единственный способ (это, конечно, не научный, я здесь уже говорю как гражданина) - чтобы действительно как-то строить демократическое общество. Спасибо за внимание.

следующая страница >>