Виктор Николаев Живый в помощи (Записки афганца) - polpoz.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Виктор​ Петрович​ Астафьев​ 05. 1924​ -​ 29. 11 1 67.98kb.
Виктор Александрович, есть ли сегодня информация, сколько средств... 1 97.5kb.
Малиновое вино (Николаев Игорь) 1 9.66kb.
Г. Леготин Виктор Петрович Дубынин 1 189.27kb.
Шаталов Виктор Федорович Эксперимент продолжается Виктор Федорович... 13 4194.2kb.
Пункт 8 после слов «незаконченных случаев оказания медицинской помощи»... 1 13.45kb.
Николаев павел александрович обеспечение электромагнитной совместимости... 4 503.06kb.
Еконовини міста (лютий) 1 80.56kb.
А. Г. Николаев родился 5 сентября 1929 года в деревне Шоршелы Мариинско-Посадского... 1 132.67kb.
Національний університет "Острозька академія". Наукові записки. 1 151.15kb.
Учебно-методическое обеспечение: переход к новым формам Виктор Дронов... 1 41.33kb.
Утверждено на заседании 1 291.58kb.
1. На доске выписаны n последовательных натуральных чисел 1 46.11kb.

Виктор Николаев Живый в помощи (Записки афганца) - страница №5/6

Тризна 

   Вы пали за Русь!

   Вы умерли за Отчизну!

   Русский народ за вас отомстит

   И справит кровавую тризну.

   "На сопках Манчжурии"

   Плывшие второй день со стороны Индийского океана набухшие от влаги клочковатые тучи сумрачно заглядывали в каждое окно. Сосед Виктора Шурик, тоскливо перебирающий струны гитары, лежащей у него на животе, бубнил уже в десятый раз:

   — И летать уже обрыдло, а не летать еще хуже.

   — Вот сейчас и полетим, — Виктор приподнялся. Из приоткрытой двери торчала голова посыльного.

   — Товарищ капитан! Вылет.

   — Накаркал, — быстро одеваясь, бурчал Виктор.

   Четверка бортов с поисковой группой, облизывая скалы, неслась в сторону Бараки. Надо было забрать одного «двухсотого» с высокогорной заставы.

   Шли очень осторожно, видимость была не более трехсот метров. По лобовому стеклу вертолета ползла плотная лужа, дворники не успевали справляться. На подходе к цели видимость заметно улучшилась.

   Точка находилась на высоте три с половиной тысячи метров. Площадка была настолько мала, что посадить ювелирно можно было только один борт, что и сделал Колька-ас, прилипнув к скале сразу тремя стойками шасси. Остальные борта терпеливо ожидали, встав в круг. «Двадцатьчетверки» зорко простреливали местность, создавая надежную защиту.

   Навстречу спрыгнувшему с вертолета Виктору бежало какое-то лохматое, грязное чудо в офицерской без погон шинели, волочащейся по земле.

   — Ты кто? — оторопел Виктор. — Кого забирать?

   — Вы его в Кабул или на "Чайку"? — вопросом на вопрос ответило подбежавшее чудо.

   — По такой погоде только на «Чайку», на Кабул — ночью.

   — Тогда погоди еще минут десять, сейчас закончу операцию. Я здесь вроде как медсестра, — чудо, наконец, представилось.

   Кто она такая и как сюда попала, было совершенно непонятно, но на войне удивляться не приходится. Потрясало не то, что она вообще оказалась на этой забытой всеми точке, а то, как медсестра делала операцию.

   Парню с заставы, насчитывающей всего семь человек бойцов с лейтенантом и этой девчонкой, во время ночного боя пуля попала в живот, разорвав желудок. И эта самоотверженная медсестра зашила его, имея в руках ритуальный «духовский» кинжал, анашу, совершенно неизвестно откуда попавшие сюда две бутылки минеральной воды, иголку с нитками и фляжку со спиртом. Спирт с анашой заменяли наркоз.

   Завершив операцию и перебинтовав раненого застиранными бинтами, медсестра дала команду, и солдата на грубо сколоченных досках аккуратно перенесли на "восьмерку".

   Со всех бортов на площадку сбросили весь имевшийся запас продуктов, медикаментов и боеприпасов. Это все, что могли сделать в тот момент вертолетчики для бойцов заброшенной в горах маленькой заставы.

   Ночью того парня переправить на Кабул не удалось. Из-за плохой погоды ни один борт ни из Кабула, ни со «Скобы» взлететь не смог. Несмотря на то, что анестезиолог «Чайки» Игорь насколько мог очистил рану, состояние раненого ухудшалось.

   На рассвете развиднелось, и четверка «Скобы» унеслась с ним в Кабул. Все тридцать пять минут полетного времени вертолеты качались, как маятники, на высоте пятидесяти метров, чтобы не попасть под пулеметный обстрел "духов".

   Но ворвавшись в Кабул с юга, при выходе из ущелья левым разворотом, пилоты не успели ускользнуть от очередной «духовской» уловки-капкана, и ведущая «восьмерка» со всего маху треснулась мордой об огромный воздушный змий.

   Невинная, на первый взгляд, ребячья забава, на самом деле являлась новым тщательно спланированным бандитами приемом борьбы с нашими воздушными средствами. Ребятишки, совмещая детское развлечение с ощутимой финансовой выгодой, конструировали этих летающих паразитов и терпеливо ждали на крышах своих дувалов зеркального солнечного луча от наблюдателя. Тот, находясь в таком месте, чтобы слышать издалека звук подходящих бортов, в нужный момент зеркалом давал команду ребятишкам на подъем змия.

   Вертолеты, выскакивающие из ущелья в город, не сразу могли выбрать нужный курс полета, а так как путь до госпиталя над Кабулом около семи минут, то нужно было обладать незаурядным летным мастерством, чтобы своевременно уходить от внезапно взлетающих многометровых чудовищ. На руку «духам» была и устойчивая роза ветров.

   И хотя воздушные змеи серьезной опасности не представляли, все-таки нервы выматывали изрядно. Приходилось постоянно менять курс и высоту полета. Сегодняшнее разбитое лобовое стекло советского вертолета дало возможность неизвестному мальчишке положить в карман тысячу афганий — существенные деньги при их нищете.

   После выгрузки раненого на госпитальной аэродромной площадке днем отоспались, а вечером провернули удачную сделку с начальником продсклада — жуликоватым прапорщиком-азербайджанцем. Душой войдя в тяжелое положение далекого гарнизона, снабженец выдал все — яйца, сгущенку, колбасу — оптом, правда, с одним условием: десять процентов продуктов остались ему в знак благодарности:

   — Дарагой, сам панимаишь, кушать все хатят, да?! — пожав на прощанье липкой ладонью руку Виктора, лебезил он.

   В наушниках пилота прозвучала команда:

   — Борт 1564, вылет разрешаю!

   Вырулившая на взлетную площадку пара «Скобы» замерла в очереди. За спиной согревали душу полтонны продуктов. Сердца томило сладкое предвкушение благодарности однополчан. Наблюдая за разбегом АН-12, после которого предстояло взлетать экипажу «Скобы», бортовой народ позволил себе наспех перекусить забытыми на вкус деликатесами.

   Вдруг в кабине стало светло, как днем, от яркой вспышки посредине летного поля, а через секунду пахнуло жаром и докатился звук оглушительной взрыва. Взлетающий АН-12, едва оторвавшись от земли, разорвался в воздухе и, перевернувшись на спину, пропахал около трехсот метров, полыхая, как факел, и разлетаясь на десятки кусков. Потом замер на последней своей стоянке, прихватив на тот свет экипаж с семьюдесятью шестью пассажирами.

   Со всех концов полосы к самолету кинулись люди для спасения живых. Но живых не было. Самолет за несколько минут сгорел дотла, оставив воронку прожженной земли глубиной в пять метров.

   — А ведь это могла быть очередность нашего вылета, — угрюмо произнес борттехник.

   Причину гибели того борта следствию установить так и не удалось. Как и во многих подобных случаях. Их списала война.

   На «Скобе» сегодня намечался праздник, запланированный еще несколько дней назад. Получка — всегда маленькое торжество, хоть на войне, хоть в мирной жизни. В это время все становятся добрее дружелюбнее. В голове зреют планы, в зависимости от ожидаемой суммы и личных запросов. Но столь долгожданный праздник сорвался, впрочем, не в первый раз. Самое уважаемое в этот день лицо части — начфин валялся в своей комнате, не дотянул до кровати двух метров, нос к носу с преданной дворнягой. У пьяницы-финансиста в такие дни было единственное любимое место — угол комнаты у собачьей кормушки.

   Этот парень был сослан на войну за безпробудное пьянство во время службы в Уральском военном округе. Надежда жены излечить его войной как последней инстанцией не оправдалась. Мужик умнее не стал. Это была не редкая горькая быль войны.

   Во втором часу ночи Виктора из общей команды, где проходили "черные поминки", властно поманила природа. В кромешном мраке не виделось ни единой звездочки, кроме угрожающего серпа луны, мерцающего светом чужой веры. Спотыкаясь и бормоча он через несколько неуклюжих шагов уткнулся своим лбом в плечо сотрапезника по мрачной тризне. Вова Третисов, «нелетающий» пилот, который, в свою очередь, уперся лбом в какой-то столб, образуя собой живой контрфорс, что есть сил, справлял естественную малую надобность и мучительно цедил сквозь зубы:

   — С-с-стри…с-стриляйти! Вон они, гады! Всех и-их пир-р-ри-и-стри-ляйтиии!!!

   Виктор только удовлетворительно мычал, чувствуя плечо однополчанина и слыша это:

   — С-с-стриляйти-и-и!

   С последними звуками малой "боевой операции", вероятно, иссякли последние Вовкины силы и он вполне закономерно приземлился, соскочив с опоры и шмякнувшись носом в песок. Виктор чудом устоял на ногах, хотя здорово треснулся лбом о надежную конструкцию местной линии электропередачи. Это его слегка отрезвило.

   — Ну пошли, бедолага, пошли, — наивно предложил Третисову «трезвый» Виктор.

   Однако из доброго совета, конечно, ничего не вышло. Тогда он взвалил товарища на плечо и бережно поволок к его обиталищу. Носки ботинок утомленного однополчанина волоклись по песку, прочерчивая две строго параллельные линии…

   Вовкина жена, больная тяжелейшим нервным расстройством, вместе с ребенком уже несколько лет лежала в закрытом НИИ. Владимир был им единственной жизненной опорой, больше — ни родни, ни свойственников. И тут его по издевке судьбы отправили на войну одним росчерком пера. Начальник кадрового отдела дивизии прекрасно знал, что этого делать нельзя ни по каким человеческим законам. Но факт тяжелейшей семейной ситуации не был убедительным для верхов.

   На «Скобе» о ситуации Третисова отцы-командиры знали и в боевые вылеты не пускали ни под каким видом. С первого дня его прибытия на базу они насколько могли берегли Вовку ради больной семьи, беззащитной перед жестокой судьбой. Мужик страшно переживал свое исключительное положение. Для поддержания боевого духа и летных навыков ему иногда поручали дежурные облеты вокруг аэродрома в относительно безопасной зоне. Все на базе относились к нему как к большому ребенку, который требует защиты и понимания. И сегодня он напился, заливая спиртом свою и общую для ребят кручину. Вся эскадрилья перепилась от братского горя. В солидарность с Батиной "Чайкой".

   Тризна была в среду, а в минувшее Воскресенье трое Батиных подчиненных на «бэтээре» должны были проскочить до вертолетчиков и обратно для решения штатных вопросов. Такое задание было обычным и частым, не грозило нештатными ситуациями в спокойной двадцатикилометровой зоне.

   — Утром выскочим, пару-тройку часов побудем на «Скобе» и к пятнадцати-ноль-ноль домой, — планировали мужики.

   Батя назначил командиром группы двадцатипятилетнего капитана Сергея, с ним отправил сержанта и рядового водителя-пулеметчика. Троица русских спозаранку после батиного «добро» густо запылила в сторону «Скобы» по заезженной грунтовке.

   Сергей, сидя у носового пулемета машины, цепко следил по всей «зеленке», крутя головой на триста шестьдесят градусов. Девятнадцатилетний пулеметчик в любую секунду был готов к команде от капитана, чтобы наступить обеими ногами на гашетку. Выгоревшие холмы предгорья, звенящее солнце и рев движков были их повседневной здорово поднадоевшей обстановкой.

   На полпути после форсирования большого арыка на довольно крутом подъеме двигатель внезапно заглох. Машина по инерции дернулась было вперед, но с утратой поступательной мощи принялась медленно съезжать по склону и тут же была зажата тормозами. Выглянувший на свет чумазый Толька честно высказал двигателю все, что он о нем думал. Хитроумная железка думала, видимо, что-то о своем металлическом и пренебрежительно молчала в ответ.

   — Во вляпались! Ну не ближе, не дальше… Сергей приказал сержанту подняться на холм для прикрытия на время ремонта движка, а сам с водителем загремел капотом и ключами. Минут через двадцать стало ясно, что это надолго.

   — Часа три проторчим, — натужно ругаясь, бурчал из под машины, как из колодца, водитель. — Ведь не хотел же на этом рыдване ехать. Битый он весь перебитый. Одних подрывов на нем за полгода штук десять.

   — Ладно, не кисни, есть еще время, — одернул водителя Сергей.

   Он прикидывал по карте, стоя на башне машины, куда быстрее добраться своим ходом, если через два часа машина не будет восстановлена. На «Скобу» вроде бы чуть ближе, но опаснее: придется идти через густую «зеленку». К себе на «Чайку» спокойнее, но дальше: дорога холмами вверх-вниз…

   При этом он пытался рассмотреть сержанта на вершине, которому через каждые десять минут было приказано давать знать о себе ударом запасного магазина по стволу, мол — все в порядке. Сержанта не было видно.

   — Может на время не посмотрел? А может за грохотом нашего железа я не расслышал сигнала? — старался мысленно успокоить себя и за одно оправдать подчиненного Сергей. Но в сердце уже прокралась тревога…

   — Слушай, я проверю, что с Петром. Ты вылезай и прикрой, бросил капитан.

   Водитель с лицом цвета внутренностей выхлопной трубы молча развернул пулемет по направлению к вершине холма.

   Петра капитан увидел сразу. Сержант сидел в странной позе спиной к нему, низко наклонившись вперед и чуть раскачиваясь. Позвав вполголоса сержанта, капитан уловил характерный шорох камней и тут же понял:

   — Засада!

   В этот момент Петр вяло повалился на спину. Из обоих глаз торчали рукоятки специальных ритуальных кинжалов, горло было стянуто тонкой петлей, уши отрезаны, лицо неимоверно вздулось.

   Сергей мгновенно рухнул на землю и зазмеился за ближайший валун. Но было поздно. Трое «духов» облепили его со спины и мгновенно растянули. Двое в разные стороны руки, а один обхватил обе ноги, насмерть прижав их к себе. Тут же выросший, как из-под земли, четвертый душман всем весом сиганул ему обеими пятками на позвоночник. От режущей боли молнией полыхнуло в глазах и нутре. С потерей сознания мгновенно наступила глухая ночь.

   Всего же бородатых было около десяти человек. Полуголого капитана со скрученными намертво руками и ногами, на которых от напряжения вены вздулись до черноты, «духи» попарно и часто сменяя друг друга волоком тащили по каменистой тропе к своему логову. Примерно через сорок минут его с разодранной кожей, черной от крови, перемешанной с землей, пылью, песком, доволокли до дувала, затащили во двор и пинками свалили в про хладный трехметровой глубины погреб под навесом.

   От озноба капитан вскоре очнулся и мучительно застонал. Всем напряжением сил претерпевая адскую боль, он попытался определить свое местонахождение. Извиваясь ящерицей, насколько позволяли путы, он прощупывал саднящим лицом окружающее пространство. Натолкнулся на что-то мягкое. Повозив лбом и щекой по найденному предмету, Сергей понял: чей-то труп. Изогнувшись кольцом, он перебросил тело в сторону. Таким образом нащупал еще один труп. Лизнув языком находку, он по свежей крови определил, что погибшие были прикончены недавно. До мучительной рези в глазах всматриваясь в сумрак погреба, он разглядел, что на убитых остались только трусы, животы вспороты и пусты, головы сильно сплющены.

   — Это ведь мои бойцы!

   Мучительная боль пронзила его сердце. Лишь оно в его еще сегодня утром молодом и здоровом теле, сейчас превращенном в сплошную кровоточащую язву, не было изранено. А теперь и оно нестерпимо болело от нравственной муки. Это ведь он — старший в группе, командир — и есть главный виновник их гибели. И только другая, странная для живого человека мысль утешила его.

   — Я буду с ними. Я буду третий.

   Батя четвертый час метался по классу боевой подготовки вокруг карты местности. Он понял, что произошла непоправимая ошибка. Никак нельзя было посылать латанный «бэтээр» в одиночку. И виноват в этом только он один. Бачата видели, что Батя вот-вот укусит собственный локоть от ярой злости на самого себя. Доверился недавним оперативным донесениям ХАДовцев: в районе все спокойно, а они же сами сегодня донесли, что есть подозрительное скопление людей как раз в нескольких километрах от трассы "Чайка"-"Скоба". Было от чего кусать локти. Контрольная связь со «Скобой» выявила, что посланный экипаж не прибыл к месту назначения ни в срок, ни через час. Подобные ошибки на войне случаются даже с самыми лучшими, самыми дисциплинированными командирами, которые готовы сами умереть за любого своего бойца. Бдительность иногда тоже хочет спать. Такова правда жизни.

   Усиленная группа разведки, высланная по маршруту следования, нашла на полпути брошенный «бэтээр», по которому было ясно: произошла поломка и его пытались ремонтировать. Следы крови и борьбы: рядом с «бэтээром» и на вершине холма.

   Батя вместе с подчиненными, анализируя скупые подробности случившегося, в единой душевной тревоге исползал по карте квадраты бумажной «зеленки» вдоль и поперек. Наконец общий план действий определился. Направление поиска предполагаемой бандитской базы передал местный лазутчик из ХАДа. В два часа по полудню операция поиска пропавших бойцов началась.

   Капитану в его подземелье слышались грегочащие голоса, гортанные звуки. Крышка погреба открылась, и в створ свесилась косматая голова, которая что-то гыркала на своем наречии и сочилась довольствием. В яму сунули лестницу и по ней спустились трое рослых бандитов в чалмах. Они гогоча с помощью веревок поднимали тела сержанта и солдата. Затем один из них разрезал путы на ногах Сергея. Пинками и криками со всех сторон они явно требовали от капитана, чтобы он поднялся с земляного пола самостоятельно. Но затекшие ноги от потоках хлынувшей в сосуды крови поначалу даже не шевелились, а только гудели жаром и наливались новой болью. «Духи» опять-таки пинками в течение нескольких минут разработали занемевшие мышцы пленника.

   Все это время они ржали, явно предвкушая только им ведомое удовольствие, которым они рассчитывали удивить свою живую добычу. Это ржание поддерживали и постоянно заглядывающие в зев ямы улюлюкающие головы. Сергей по очереди подтянул под себя колени и потом, опираясь о лестницу то лбом, то подбородком, медленно начал подниматься с колен. Не желая показывать излишнюю слабость врагу, он так же медленно и упорно стал перебираться со ступени на ступень. Но веселящимся зрителям видимо наскучило представление, так как теперь они видели не слабость побежденного, но несгибаемое мужество русского воина. Они по деловому стали подталкивать капитана снизу, а кто-то ухватился обеими руками за его подбородок, затылок и так прямо за голову рывком вытянул Сергея из подземелья.

   Его поставили на ноги и разрезали путы на руках. В глазах плыли огненные круги и нещадным пламенем горела спина. Видимо треснул позвонок, когда в момент захвата ему сиганул обеими ногами на поясницу здоровенный лохматый «дух». Подталкиваемый в спину Сергей сделал несколько мучительных шагов из-под навеса и оказался посреди весьма пространного двора или даже площади бандитской базы. Очертания этого залитого солнцем пространства постепенно проникали в его сознание. Говорить и даже пошевелить языком он не мог: язык был перекушен, когда его выдернули за голову из подземелья. Горячая кровь наполнила рот и обильно текла по губам, подбородку, груди.

   Прямо перед ним в нескольких шагах находилась большая яма, видимо, не такая глубокая, как недавнее подземелье. Об этом можно было судить по длинному примерно трехметровому шесту, который иногда опускал туда один из «духов». Он шурудил там шестом и что-то пытался выловить на верх. Шест погружался только на две трети от своей длины. У самого ее края лежали изуродованные до неузнаваемости трупы Петра и Анатолия.

   Ножами «духи» отрезали или отрубали у них части рук, брюшины и эти куски на шесте опускали в яму. И там начиналась какая-то возня с диким писком и высоким гортанным рыком, чем-то напоминавшим визгливую речь веселившихся «духов». Стоявшие вокруг от души развлекались, но когда один из шутников попытался играя подтолкнуть в яму другого, то получил злобную оплеуху, раскровенившую ему морду. И все на мгновение стали серьезным и злобно закричали на "шутника".

   — Кому же они кидают человечину? Людоеды там что ли? — без доли эмоций пытался думать Сергей. И тут по шесту метнулась из ямы черно-бурая мохнатая масса с голым хвостом. Зверюгу величиной с толстенную кошку тут же стряхнули обратно в яму.

   — Крысятник! — от омерзения и ужаса помертвел Сергей. Он представлял в вялых измученных всеобщей болью мыслях любые пытки, думал, что будут его полосовать ножами, жарить на солнце. Но такую смерть — быть сожранным заживо крысами, которую, видимо уготовили для него озверевшие «весельчаки», он представить не мог, хотя когда-то слышал, что будто бы на Востоке существовал изощренный вид казни с помощью громадных арычных крыс, специально прикормленных на человечину.

   Он не пошевелился, не сказал ни слова. Просто не мог. И на лице, точнее на том месиве, которое осталось от него, никакая эмоция не могла быть выражена. Но его чувства выдали глаза, расширившиеся от мерзящего ужаса. Изуверы, чутко улавливающие подобные специфические нюансы человеческой психики, просто взвыли от радости и счастья. Банда «духов» наслаждалась этим мертвенным ужасом вместе с сонмом настоящих духов злобы, которые из своего потустороннего мира упивались эффектной картиной кровавого пиршества, сдобренного настоящим мертвенным ужасом живого мужественного человека.

   Вот мистика их пропитания в вечной кровавой кухне войн, убийств, злодейств, предательства и почти безконечной, безкрайней злобы!

   — Где Ты, Бог, если Ты позволяешь нам вершить такое?! Вот в чем был смысл этого гортанного радостного крика духов и «духов». Почти вся чалмоносная гуща тел, создавшая большое кольцо вокруг крысиной ямы и Сергея, в раскачку закружила в удивительном хороводе, превратившись на мгновение в единое целое, в единое извивающееся змеиное тело, жаждущее духовного уничтожения русского воина Сергия.

   Вдруг пляска разом оборвалась. В гробовой тишине, которую нарушало только приглушенное попискивание из ямы, двигаясь по-восточному вкрадчиво, медленно, мерцая глазами сквозь напрочь заросшее густым черным волосом лицо, к Сергею подходил толстый "дух".

   Стоявший уже не здесь, находившийся вне земного, воин вечным взором смотрел прямо в глаза изувера, влипшие в его лик. Через минуту такой дуэли взоров бандит что-то отрыгнул голосом. К Сергию юлой подскочил, можно сказать, интеллигентного типа «духовский» единоверец, но по роду-племени явно отличавшийся от остальной братии. Внятно и опять-таки по-восточному вкрадчиво, но совершенно без акцента по-русски тип произнес:

   — Жи-ы-и-ить хочешь?… Вижу… Очень хочешь! Дочь есть? Сын? Мама-папа есть? Есть. А жена-красавица ждет? Очень ждет!!! Да-а-а-а?

   Некогда славянское лицо вопрошателя существовало какой-то двойной жизнью. Оно еще физиологически жило в прежнем бытии, произнося русские слова, а душевно уже полностью переродилось на чужеземный лад. Это невольное внимание капитана к игре его лица мусульманский неофит-соблазнитель истолковал, как пробудившийся интерес русского воина к спасительной зацепке выживания любой ценой. Столь же по-азиатски сладко он продолжил:

   — Шанс тебе начальник дает. Домой отпустить хочет. Нужен пустяк… Столкни своих в яму…

   Жирный «дух» в странном безпокойстве притянулся к лицу русского. Сергей вновь отсутствовал. Русский был вне беды. Вне здешних событий. Переводчик в ожидании на мгновение заерзал:

   — Ну, толкни ногой. — его голос уже терял сладость и прибрел едкие нотки.

   — Они ведь трупы, — доходчиво пояснял он, — они уже подохли. Толкнешь и жену потом увидишь. А хочешь, с нами будешь… Уважаемым у нас будешь.

   "Дух" нависал справа, а "душок"-интеллигент слева. Напрягая волю Сергий сделал шаг к яме, к своим товарищам. Еще один. Спутники несколько воспряли, хотя по лицу Сергия ничего понять не могли. Он сделал еще шаг и закачался. Они его как то даже услужливо поддержали, мягко подталкивая вперед, приглашая сделать еще один, последний шаг. Капитан не двигался. Этих двоих, да и всю толпу вновь начинала разбирать злость.

   — Ну?! Русский?!.

   От согласного кивка его головы «духовскую» кучу качнуло. Гортанное:

   — Ха-а-и-и!… — взорвало воздух и вновь повисла звенящая тишина, чуть подмешанная крысиным писком.

   Толпа в особой духовной жажде сузилась к русскому капитану и мученическим телам его подчиненных. Крысы клубились в яме в два-три слоя, деловито переползая друг по дружке или суча лапами по глиняным стенам их вместилища. В следующую секунду толпа онемела. С криком:

   — Ма-а-ма! Мам-ка-а! — Сергий воздел на уровне плеч руки и… все. Толпа отпрянула.

   На краю громадного крысятника лежали два изуродованных тела русских солдат, но там не было ни капитана, ни интеллигента, ни заросшего щетиной «духа». Из ямы взвился хриплый рев нечеловеческой боли, хрыканье сотен челюстей и почти младенческий визг этих странных животных, и еще треск пожираемой плоти и мелких костей. Все еще не верящие в случившееся нелюди вперились в дымящееся живой кровью дно, в окно преисподней, где куча четырехлапых черных гадин жадно вгрызалась в человеческую плоть. Упоенные кровью животные стали бросаться друг на друга, и злейший мстил смертью слабейшему. Над ямой повисло тошнотворно-сладкое марево смерти.

   Через несколько минут пиршество кончилось. Два дочиста обглоданных скелета, трупы десятков крыс и почти нетронутое тело русского капитана, который, видимо, умер от перелома позвоночника и болевого шока.

   На «Чайке» в бой рвались все как один. Из госпиталя выползли даже лежачие. Но только восемь «бэтээров» с лучшими из лучших, со злейшими из презлых, взревев двигателями, колонной ушли с конкретной задачей каждому. Две с лишком сотни оставшихся на «Чайке» бойцов, рвавшихся идти с освободительной ратью, приказами и руганью командиры загнали за КПП на территорию гарнизона.

   На выявленную базу душманов выходили с пяти сторон в зловещей тишине. «Бэтээры» заглушили в ложбине за несколько километров. Зависшее на закате солнце не торопилось избежать созерцания торжества справедливости. И даже обнаружившая десантников за сотню метров до базы «духовская» засада уже ничего как щит не решала. Банду рвали на куски голыми руками и вырезали ножами без единого выстрела. С сомкнутыми губами, со стиснутыми, зубами, с гортанным сипом на выдохе:

   — Хак!..Хак!..

   Шакалов-нелюдей рубили прикладами, рожками автоматов, саперными лопатками. Их втаптывали в землю, крушили им ребра и черепа. Вскоре к базе подошли и затаившиеся «бэтээры». Через полчаса все группы сомкнулись на главной площадке «духовской» базы, в центре которой располагался крысятник. У русских легко ранены были двое. Тушами дохлых «духов» была завалена вся площадь. Несколько избитых служителей восточного ритуала жались вплотную друг к другу подле сатанинской ямы. Их крупно лихорадило. На них вроде бы не обращали внимания. Видели только тела двух наших ребят на краю ямы и лежащее навзничь тело капитана вокруг которого сонно клубились жирные туши черных арычных крыс, каждая величиной с персидского кота.

   Автоматчики выпустили несколько магазинов по животным-людоедам. В яму опустили несколько досок и лестницу из погреба. Нашедшиеся сами собой добровольцы обмотали руки тряпьем, руки и ноги густо облили соляркой, чтобы отпугнуть оставшихся после расстрела живых крыс, обвязались веревками и без опаски, без брезгливости спустились на дно ямы. Они бережно извлекли изуродованное тело русского воина Сергия.

   Лестницу и доски убрали. И только после этого как бы невзначай «заметили» кучку испуганных бандитов.

   — Кто организатор?! Зверье! Кто рвал на куски моих ребят?!

   "Духи", впившись стеклянными от ужаса глазами в Батю, лязгали зубами. Десантника самого трясло, но он изо всех сил сдерживал предательскую дрожь: перед его взором были истерзанные тела рядового, сержанта и капитана.

   — Кто выдаст зачинщика оргии, обещаю живым сдать в ХАД.

   Слова звенели в вечернем воздухе дамасской сталью. «Духам» перевели.

   — Времени у вас одна минута. На шестьдесят первой секунде при невыполнении приказа всех сожгу в крысятнике.

   Опять заговорил переводчик. Батя взглянул на часы. Через десять секунд «духи» вытолкнули из своей среды двоих неистово забесновавшихся и орущих собратьев.

   Оба повалились на землю и с истинно восточной церемонностью, извиваясь, поползли к ногам русского командира. Они визжали, тыкали друг в друга пальцами, указывая, кто же виновнее. Не доползли. Сгорели заживо расстрелянные из ракетницы.

   Оставшихся четырех «духов» обмотали тряпьем и обвязали дохлыми крысами. Четыре кулька привязали к машинам и медленно отволокли в ближайшее подразделение ХАДа. Доставили живыми. Батя слово сдержал.

   Гарнизон был мертв о горя. Триста человек плакали не шевелясь, не разжимая зубов. На трех плащ-палатках несли русских мучеников.

   Три русские мамы разрешились с бедой каждая по силе своей душевной стойкости.

   37-летняя мать, сросшаяся во едино с могильным крестом мученика Анатолия, не дала себя увести на поминки. Утром на кладбище у односельчан захолонули от ужаса сердца: они увидели восьмидесятилетнюю совершенно седую старуху с навсегда потухшим взором.

   Сержантская мать на девятый поминальный Петров день, с вечера помыв своих младших деток, уложила их спасть. Когда чада уснули, тихо прикрыла за собой дверь дома. В обед следующего дня соседи обнаружили ее повесившейся в хлеву и бережно извлекли из петли.

   Мать офицера Сергия — Валентина Ивановна, русская учительница из зауральской деревеньки на сороковой день после похорон раздала свое небогатое добро, поклонилась кресту сына-страстотерпца, затем склонилась молча в ноги всем собравшимся за околицей скулящим бабам, детишкам и нервно курящим мужикам, попросила у всех прощения и ушла в монастырь. Видно, услышала она своим сердце предсмертный и победный зов Сергия:

   "Мама! Мамка!" — и последовала этому зову…

   Мать воина Сергия, бывшая в миру Валентиной, помолись Богу за нас грешных и прости, если сможешь…

На курорте 

   Ночью безсовестно вылупившаяся на свет Божий луна нахально заглядывала под каждый кустик и камешек. Ежась от ночного осеннего воздуха, командир пары бывалый «ночник» Колька мысленно прикидывал шансы перелета на Кабул на предельно малой высоте.

   У него уже был опыт подобных авиатрюков. О них знал даже командир эскадрильи, но Кольке пока все сходило с рук. То ли этому способствовала пилотская кураж-отвага, то ли командир понимал, что ночью при полной луне идти с курсом 210 на высоте четыре тысячи метров не было все равно никакого смысла, поскольку на фоне ослепительно белых от лунного света облаков две точки — «восьмерки» все равно отчетливо видны, и сбить их не представляет «духам» никакого труда.

   Уже на выруливании было принято невинное решение — идем на пределе… Мировая пилотская практика вряд ли имеет такой опыт в своих анналах. Каждый, находившийся в тот момент на борту, с надеждой думал: "Ну, может, и на сей раз пронесет!"

   Идя строго над «кандагаркой» на десятиметровой высоте, чтобы не сбиться с курса, в Кабул вошли через тридцать пять минут. Зарулив на стоянку и выключив двигатели, все находившиеся на борту стали, как по команде, шумно водить носами по сторонам.

   — Что-то тухлым пахнет…

   Виктор осторожно откатил люк. Стоящий рядом аэродромный техник с замотанным полотенцем лицом без лишних вопросов разъяснил источник вони. Перемешивая нормальную речь крепким солдатским сквернословием, не глядя на спрыгивающих на бетонку пилотов, он бормотал себе под нос:

   — "Духи" за весь год на «полтинник» сбросили один единственный снаряд и тот, сучец, угодил точно в нужник. (Тра-та-та). Теперь весь гарнизон сутки ходит в (таких-то) противогазах, а тужиться бегаем к минному (такому-то) полю, потому как оно (кто-то знает) где, то ветер относит запах на ближние дувалы. Это им, гадам, за то, что решили пошутить — теперь пусть, суки, дышат нашим свежачком.

   Долго стоять в Кабуле не дали. Через час открыли коридор на Джелалабад, куда шла пара «Скобы». У этих «восьмерок» вышел летно-технический ресурс по некоторым параметрам. А в Джелалабаде находилась ремонтная база «Скобы» с рыболовным позывным — "Омар".

   Ребята с удовольствием летали туда, хотя по опасности этот гарнизон в настоящих среднеазиатских джунглях был ни намного спокойнее Газни. Но возможность в течение недели отдохнуть в местных субтропиках притупляла брюшной холодок естественного человеческого страха.

   "Омар" предлагал массу удовольствий для неизбалованных санаторными удобствами мужиков со «Скобы». Там даже поздней осенью температура стояла 50 градусов выше нуля при полном безветрии в оазисе сочных джунглей. Попадавшим сюда впервые, гарнизонные старожилы минут эдак через пятнадцать деликатно намекали, что открывшийся от удивления рот можно уже и закрывать.

   После несколько чванливого Кабула гостеприимство местных ребят было непривычно радушным. Не отличаясь от «Скобы» ни жилыми зданиями, ни аэродромными постройками, «Омар» ласкал глаз небывалой мощью южной зелени. Даже в полночное время все говорило о близости субтропиков. Черное небо, усыпанное крупными звездами, как китайскими фонариками, и на горизонте — знаменитый Южный Крест… А воздух! Он был напоен густой теплотой и пряным ароматом экзотической растительности. От всего этого млели перемерзшие на высокогорье скобяные мужские косточки. Нет, даже на войне существуют свои маленькие радости!

   Окончательно гости уверились, что они находятся именно на «Омаре», после нахального таможенного досмотра их карманов, который учинила местная знаменитость — обезьяна Кешка. Бойкий примат, не обращая внимание на умиление вновь прибывших, после осмотра нательного белья стал спокойно потрошить их сумки. Профессиональное чутье старого алкоголика помогло Кешке в течение одной минуты найти вожделенный тайник — фляжку со спиртом. После чего он, непрерывно роняя конфискованное добро и абсолютно игнорируя возмущение оторопевших гостей, затрусил к себе в домик.

   — Фляжку отдай! — рявкнул Колька. Но было поздно. Кешка, уже успев закрыться изнутри, стал показывать через решетку язык, одновременно затягиваясь прикуренной у солдата-дневального сигаретой.

   — С приездом! — хохотали местные. Передав на следующий день технику полковым умельцам, все отправились на бучилу. Бучила или широкий арык с благоустроенным деревянным пирсом-пляжем был одним из основных видов отдыха и развлечений свободных от полетов омаровцев. При температуре свыше сорока градусов по Цельсию, чистейшей воде, сквозь которую виднелось глубокое дно, и вертикальном солнце, можно было прекрасно загореть и щеголять этим загаром минимум в течение года.

   — Лепота-а-а! — жмурясь и хрустя костями, в десятый раз промурлыкал Виктор.

   Так как пляж был мужской и загорали только нагишом, то рядом нежились еще около пятнадцати адамов. Время от времени каждый вяло поливал себя из самодельной лейки и снова закатывал глаза. В общей тишине и неге через «Панасоник» задушевно предлагала алые розы Алла Борисовна. Евы располагались на пятьдесят метров дальше. По негласному джентльменскому соглашению никто никому не мешал.

   — Коль, ну что, с неделю отдохнем? — не открывая глаз, спросил Виктор только что вернувшегося однополчанина.

   Колька обрадовал поднятые головы подтверждением:

   — Благодать!

   Благодать продолжалась до четырнадцати ноль-ноль следующего дня. Примерно в час пополудни все, кто минуту назад валялся на пирсе, неслись к командному пункту, надевая на ходу подштанники. Там уже собрались те, кто мог отлучиться со службы, включая работников столовой — все равно кормить было некого.

   Народ напряженно слушал радиообмен местных экипажей, поднятых по тревоге для оказания помощи ребятам-десантникам из Асадабада. Эта десантная бригада находилась так близко к северозападной части Пакистана, что ту сторону границы можно было четко разглядеть через прицел снайперской винтовки.

   В джунглях разгоралась привычная бойня. Немногочисленную асадабадовскую группу, ползущую домой, «духи» наглухо зажали на вершине скалы. Взлетевшей четверке с «Омара» из-за большой удаленности от попавших в беду и долгого их поиска не хватило топлива, и они, возвращаясь на аэродром, запросили очередную группу на усиление. Она-то и пыталась снять десантников с кончика скалы.

   В одну «восьмерку», чудом зацепившуюся стойкой шасси за каменный склон, кучей забрасывали при помощи местной поисковой спасательной группы асадабадовских ребят. Из шестнадцати бойцов четверо были убиты, остальные — почти все ранены.

   Еще одна «восьмерка» и два Ми-24, взяв в круг скалу, разгоняли бандитов. Так как весь боевой ресурс машин был исчерпан, экипажи стреляли из личного оружия.

   В «духов» перекидали даже все ручные гранаты. Но те, видимо, убедившись, что русские — «пустые», в наглую полезли к загружающемуся борту. А поняв, что добраться до него не успеют, начали палить по вертолету из всего, что было под рукой.

   "Восьмерка", снявшись со скалы, густо задымила, огонь охватил оба двигателя. Летчики решили пойти на вынужденную посадку. На «Омаре» в зловещей тишине слышался только радиообмен. Голос командира вертолета был предельно спокоен:

   — Захожу на посадку с курсом 360.

   Руководитель полетов: — Понял. Три полсотни первый, нижнюю границу не подскажете мне?

   Пилот: —А-а-а, где-то 800…

   Руководитель полетов: — Понял. Три полсотни первый, как у вас дела?

   Второй пилот: — Прыгайте! Прыгайте! Три полсотни первый, прыгайте!!!

   Пилот: — Горим! Горим! Срывай блистер. Срывай блистер… Прыгай! Вались! Пошел!

   Руководитель полетов — Три полсотни первый, что произошло?!

   Пилот: — Прощайте, мужики!

   Руководитель полетов: — Три полсотни первый, что произошло?! Что такое, три полсотни один?!

   Второй пилот: — Прыгайте! Прыгайте!

   Руководитель полетов: — Три полсотни первый,

   покидайте вертолет!

   Второй пилот: — Остаток 100.

   Руководитель полетов — Три полсотни первый! Покидайте вертолет! Три полсотни первый! Я — «Консул», покидайте вертолет!

   Второй пилот: — Прыгайте! Прыгайте!.. (обрыв связи).

   Теряющий управление объятый пламенем «три-полсотни-первый» вертолет стал заваливаться с углом за семьдесят градусов кормой вниз. Захлебываясь в реве, люди пытались дотянуться до открытого люка, оказавшегося высоко вверху и вывалиться за борт с парашютом. Все усилия были напрасны.

   Борт, превратившийся от жара в печь, все стремительнее кренился на несущий винт.

   Командир вертолета, сидя в летном кресле уже ногами вверх, понял, что спастись с парашютом не удастся, принял решение погибнуть вместе с безпомощными ранеными десантниками.

   Экипаж по примеру командира в едином порыве отстегнул замки своих куполов.

   В загоревшейся одежде, теряющий сознание, нажав обожженной рукой кнопку рации, командир по аварийному каналу связи попрощался с однополчанами. Через несколько секунд «три-полсотни-первый», отвесно падая братским огненным шаром, взорвался. Прощайте, мужики. Земля вам пухом. Душам — вечный покой.

   Командир «Омара» сам поднимал хрустящие останки каждого на борт работяги — «тюльпана». В столовой остались чистые столы, полные котлы и зареванные официантки.

   В комнате планирования боевых операций за накрытым прощальным столом перед каждой фотографией героев поставили фронтовые сто граммов. Со снимков глядели веселые лики на мрачные лица однополчан. В своей будке тоскливо выл пьяный «таможенник» Кешка.

   Возможно, главной причиной ухода Кешки в полный запой стала гибель одного из пилотов "три полсотни первого".

   Добрая обезьянья душа почувствовала, что его лучший друг Серега больше не будет угощать его дефицитным сахаром, поглаживая холку.

   У безпробудно пьяной обезьяны от тоски по другу, что называется, "поехала крыша". Кешка начал в темных углах приставать к женщинам.

   Обезьяньего психолога на «Омаре» не было, и после очередного недвусмысленного Кешкиного приставания к официантке, пришлось принять решение: ему преподнесли стакан почти неразбавленного спирта, дали хорошую сигарету и пустили разрывную пулю в затылок.

Грустный концерт 

   Через неделю на двух залатанных, но пригодных к дальнейшей работе «восьмерках» газнийцы вылетели с «Омара» домой, но оказались на двое суток заперты в Кабуле. Индийский океан наглухо перекрыл домашний 210-й курс низко ползущими плотными тучами. Лежа в Ми-8 на диванчике, сложенном из запасных парашютов, Виктор мешал Кольке спать безконечно повторяющимся вопросом:

   — Что будем делать? Может, займемся чем, а?

   Николай предложил подмести аэродром. Вопросы отпали. Было холодно. Разглядывая крупные капли дождя, стекающие по блистеру, весь экипаж мысленно уносился под жгучее солнце «Омара». Очередной, десятый, наверное, звонок на метеостанцию неожиданно обнадежил: завтра можно надеяться на «добро». А вернувшийся из продразведки борттехник принес заставившую всех заерзать новость: сегодня здесь, в «полтиннике», поет известный бард.

   Народу в полковом клубе набилось столько, что экипаж «Скобы» потерялся почти сразу. Каждый искал себе место в одиночку. Первые ряды кресел были, как и подобает, заняты местной элитой. Пришли даже представители штаба сороковой армии, который находился во дворце Амина.

   Разухабистый внешний вид Виктора, в штопанном-перештопанном летном комбинезоне, с небритой физиономией, дурацкими выгоревшими на солнце усами, наголо остриженной головой и, вдобавок, всего увешанного оружием, послужил причиной двадцатиминутного разбирательства с начальником местного патруля в находившейся неподалеку комендатуре.

   Никаких документов Виктор с собой не захватил, кроме ядреной русской ругани, но и ее, как ни странно, оказалось достаточно. Начальник патруля отпустил его с единственньм требованием — дальше порога клуба ни шагу. Виктор выдал «гарантию», треснув по-братски начальника кулаком в грудь.

   На сцене популярный бард пел избитому войной народу. Плотно стоящие в душном, пропахшем потом зале, по крутой тропе и чужой земле снова и снова уходили на караван. И третий тост в оглушительно молчавшем зале мысленно пили за тех, кто пропал… и, как переполненная человеческим горем чаша, под не стесняющиеся слезы солдат, был последний полет к родителям в "черном тюльпане"…

   На борт брели молча. Бард шел рядом. В грустных мыслях каждого.

Партиец Колька 

   Рассчитав, что до ближайшего разрешения на вылет остается часов восемь, Виктор договорился с командиром вертолета, что он мотнется на первой подвернувшейся оказии — на БТРе к своему однокашнику Кольке, Николаю Сизову, с которым был по-братски дружен еще с курсантских времен. Коля был сердечным парнем, с душой нараспашку. Знавшие его хотя бы мало-мальски не припоминают случая, чтобы он даже во сне сказал:

   — Не могу…

   Или:


   — У меня нет времени.

   Сейчас он занимал должность партийного работника и проживал в модуле у штаба своей части, раздислоцированной со множеством других недалеко от дворца Амина. В его небольшой комнатке стены были сплошь увешаны фотографиями его жены Гали и сына Женьки. Несмотря на свое относительно привилегированное положение, Колька из тридцати дней месяца двадцать находился в постоянных командировках на боевых операциях. Но вписьмах жене клялся, что вокруг его здания такая тишина — кроме чирикания птичек ничего и не слышно, а его рабочее место — это кабинет с кучей бумаг, которые ему до смерти надоели. К тому же по вечерам он от тоски ходит в кино, а по субботам и Воскресеньям рубится в футбол.

   Виктор застал Николая валяющимся на кровати одетым и обутым с наушниками от плеера. На стуле были остатки закуски: хлеб, килька в банке, из которой торчал штык-нож, и почти допитая бутылка водки. Не то музыка в его «Панасонике» была очень громкой, не то Колька задремал во хмелю, но Виктора он будто не заметил, хотя тот ввалился с грохотом и гамом. Очнулся друг только от раскаченной кровати и дзенькнутой о стакан бутылки.

   — Поставь, — не открывая глаз пробормотал хозяин. — Второй стакан в тумбочке. С закуской только напряженка.

   Друзья встретились, будто не расставались.

   — За что пьем? — спросил Виктор.

   — Давай еще раз третий…

   — Давай…

   Виктор понял, что Коля только что прибыл с боевого выхода.

   — Где? — поинтересовался Виктор. Колька, держа стакан обеими руками, смотрел в пол.

   — Под пиком горы Агар…

   — Что — сильно потрепали? — сочувственно допытывался Виктор у однокашника.

   У Николая было лицо поднявшегося из забоя шахтера.

   — Не потрепали, а разодрали!

   Он рассказывал так медленно и с такими паузами, будто говорил сам с собой, мысленно бродя по дымящимся остаткам ушедшего боя.

   Колонна, в которой должен был идти Николай, формировалась на Теплом Стане. Это место в нескольких километрах от Кабула, которое знали все транспортники. Это была перевалочная база для подготовки перед долгим и опасным переходом по всем тропам и путям в Афгане. Такие колонны формировали бывалые офицеры и прапорщики, за плечами которых были десятки ходок. Они так и значились в своих частях — не по званиям и должностям, а по ходкам. Эти продубленные на жаре и холоде, битые пулями и минами мужики натаскивали в профессионализме новичков-водителей до ювелирного уровня мастерства, создавая в учебных целях различные нештатные ситуации по принципу, как у пилотов, "пеший по-самолетному", максимально близко к предполагаемому. У военных летчиков существовала такая практика: перед полетами на земле пилот брал «игрушечный» самолет и показывал как он будет вести себя в воздухе при определенных ситуациях. Из этого бывало видно; чего от него ожидать товарищам, и какие типичные для него ошибки он мог бы совершить… Совершенно такой же тренаж ввели в оборот и наши зубры-транспортники с ситуациями — горная дорога, туннель, переход рек, подбитый впереди бензовоз и т. д., и т. п.

   Колонна в основном состояла из грузовых «КамАЗов», "ЗИЛов", "Уралов"-топливозаправщиков, бывших головной болью для всех водителей, ибо в случае попадания даже одного трассера в бензовоз (не говоря о снарядах), свечей заживо сгорали вместе с машинами и водителями — 1–2 впереди и позади идущие транспорты. Горящий бензин широко разливался по дороге огненной рекой, поджигая все, что может и не может гореть. Штатный срок эксплуатации тяжелых машин в Афгане был максимум восемь-десять месяцев из-за разбитых вдрызг дорог, но реальная боевая обстановка нередко сокращала и этот без того короткий машинный век.

   "КамАЗы" с продовольствием «разжижали» собой грузовики с оружием и боеприпасами, поклажей также небезопасной в случае подрыва или пожара. Через определенное количество разномастной техники шли БТРы, танки — примерно один на шесть-десять машин. На них находились группы прикрытия. Прощупывающие до слез в глазах «зеленку», кюветы, дорогу, горы, скалы, реки и вообще все, что являлось подозрительным и опасным. Рядом с каждым БТРом прикрытия шел «КамАЗ» с закрепленной в кузове ЗГУ, готовой в любую секунду по команде руководителя стрельбы искромсать непонравившийся холмик. За гашеткой зенитки сидели такие ребята, что они вмиг стирали в порошок подозрительное место из четырех стволов, а после выясняли, кто там был. Как правило, после минутного «прощупывания» местности там уже некого было о чем-либо спрашивать.

   Колонна состояла примерно из ста сорока единиц техники. Впереди нее шел танк с катком для прощупывания дороги и принимающий первый взрыв на себя, в случае заминирования. Вся механическая «кишка» разом заскрежетала, закоптила, загремела, переваливаясь с боку на бок, двинулась в свой нелегкий путь от Кабула через Газни и далее до Кандагара, и далее сквозь изнурительно знойную степь Сипедакдашт, переходящую в красные безжизненные пески.

   Командир колонны подполковник Заборский посадил капитана Николая Сизова в центр группы на бензовоз «Урал». Колька, неробкий парень, согласился с легким холодком, но Заборский уж больно настаивал, зная обязательность, сообразительность и мгновенную реакцию капитана. Это была шестнадцатая Колина ходка. Себя в дорогу он особенно ничем не утяжелял — не разведвыход, да и рядом постоянно те, кто прикроет спину. В наиболее опасных местах над транспортной «кишкой» стрекотала четверка «вертушек» с группой ПДГ.

   Все привалы только по команде. Езда — строго по колее впереди идущего. Виляния или самовольства нередко были смертным приговором, ибо дорога была утыкана неопознанными минами с многолетним сроком закладки. Причем, погибал не только сам разгильдяй, но тянул за собой на тот свет своих товарищей.

   Шел четвертый час езды. Скорость от 10 до 30 километров в час. Не дорога, а — зигзаг удачи. Водители, кто в черных от пота гимнастерках, большинство с голым торсом, а то вовсе в одних трусах. Автомат с полньм боекомплектом под ногами. Стекла обложены личными бронежилетами. Снаружи плюс сорок, а в кабине плюс шестьдесят. Глаза, как миноискатели, непрерывно щупают дорогу, изучают, нет ли чего странного в расположении каждого камня, цепляются за любую мелочь.

   Идет ежесекундный поиск смерти на размочаленной дороге. Отпущенные на жизнь минуты долго и трудно складываются в часы.

   — Товарищ капитан, воды! — в десятый раз просит молоденький водитель белорус Федька. Сизов протягивает ему вторую фляжку. Всего их семь. Водитель делает пару небольших глотков и старается подольше держать капли во рту. Вода — второе по важности дело после боезапаса.

   Над колонной чуть левее повисли три красные ракеты. Привал. Глуши мотор, расслабляйся, солдатская душа. Но спускаться на землю с машины строго запрещено — мины. Для выполнения естественных надобностей место одно — с подножки машины. Напротив Николая в кювете к верху пузом лежит дотла сожженная БМП. Он таких машин разных марок и типов только до первого привала насчитал 22 штуки. Обугленное железо валяется на Востоке, а солдатские косточки по всей России.

   Второй раз позволено расслабиться и бегло осмотреть двигатель (опять же не слезая с машины) перед населенным пунктом Хасанхейль. Гремящий капотом машины Федя вздрогнул от легкого звука. Сзади стоял старый афганец с пятилетним чумазым мальчишкой. Седой в белой чалме дед держал в руках круглую хлебную лепешку, свежую, аппетитно пахнущую. Федька затарабанил по стеклу:

   — Товарищ капитан, нам старый «дух» перекусить предлагает. Коля мгновенно включился из дремоты, распихав вокруг себя навалившуюся жару. Уже на крыле он стал рассматривать старика:

   — Что хочешь, отец?

   Афганец, частя непонятными словами, протянул хлеб. Николай несколько секунд изучал добродушного дехканина, и не найдя в его глазах подлости, все же сказал:

   — Откуси первым, старик.

   Местный, как ни странно, понял о чем речь. Отломил в том месте, где ему было указано, и съел. Мальчишка с круглыми от любопытства и страха глазенками вцепился в дедову ногу и смотрел на всех сразу. Русские взяли хлеб и отблагодарили старика парой не новых, но крепких сапог и солдатской шапкой. Мальчишке капитан дал пол шоколадки. Через зеркало заднего вида Коля долго смотрел на кланяющегося старика. Ему показалось удивительно странным, что дед сам принес угощение и не клянчил что-то взамен. Добрая встреча — доброе прощание. Хорошее есть на всей земле.

   И опять пекло, разбитая колея, мотающаяся машина, пульсирующее марево испаряющегося бензина…

   И вдруг дыхнуло печным жаром. В небо взметнулся на несколько десятков метров ровный свечной факел, и до горизонта одновременно с накатившимся взрывом зависли, как салютные огни, разлетающиеся куски шедшего впереди топливозаправщика. В хаосе звуков сплелись бьющая десятками стволов ЗГУ, автоматный и пулеметный огонь, и человеческий рев.

   От чего стереглись, того и дождались. Из-за ближнего дувала «духи» стрельнули из гранатомета в один из бензовозов. «Наливник» вспыхнул и огонь перекинулся на впереди и позади идущие «КамАЗы». Пушечным звуком рвались бензобаки, разбрызгивая вокруг горящее топливо.

   Черный от гари и грязи Николай с пистолетом в руке, скользя по жирной от разлитого горючего грязи, добежал до ближайшего БМП. Машина совсем не вовремя заглохла. Николай орал лейтенанту:

   — Сталкивай всех с дороги! Сталкивай, говорят тебе, щенок!

   Лейтенант, хая свой двигатель на чем свет стоит, запустил наконец машину, раскаленную, как кухонная плита. Бодая стоящие перед ним горящие «КамАЗ» и «ЗИЛ», он попер их на своей бээмпэшной морде прямо на глинобитные дувалы. Не разворачиваясь после этого, резко сдав назад, вышиб с дороги задницей Колин топливозаправщик, обильно струящий бензином из многих пулевых пробоин, но непонятно почему до сих пор не взорвавшийся. Столкнув его задним ходом с обрыва в овраг, БМП сама наполовину сползла туда. Лейтенант, слившись голосом с предсмертным ревом мощнейших двигателей, заставлял свою машину отчаянно карабкаться наверх. Через несколько секунд челябинцу-танкисту удалось спасти агонизирующую «бээмпэшку», выбравшись из почти гиблого места.

   Вылетев на дорогу, он зажал левую гусеницу, и, крутясь на месте, стал поливать из автоматической пушки всю округу, в остервенении по-прежнему пытаясь переорать мотор. Распластавшийся в липкой вонючей грязи Колька, видел, как во сне: из-за разваленного дувала медленно, раздражающе медленно со ствола гранатомета в руках оскаленного «духа» сошел заряд и, прочертив короткий идеально прямой след, носиком, как лезвием, сбрил голову приподнявшемуся на долю секунды белорусу Федьке. И как бы нехотя продолжая чертить свой след дальше, скрывшись в зеленке с другой стороны дороги разорвался.

   Какое-то мгновение безголовый Федька вприсядку танцевал на дороге «барыню», хлопая руками по коленям. Потом он завалился на правый бок и долго сучил ногами, будто бежал, при этом мелко тряся кистями рук. Из ровно подрезанной шеи тонкой длиннющей струйкой, постепенно слабея, била, пузырясь, его родная кровь. Федькина голова, петляя и кувыркаясь, закатилась в кювет и, залипнув в мазуте, уставилась стеклянными удивленными глазами на Север.

   Час спустя капитан Сизов трясся в кабине другого топливозаправщика. С Володей из Самары…

Магистраль 

   На «Скобе» завьюжило, завихрило. Засыпало все снегом, заковало властным холодом, крепким, как тысячелетний камень безконечных гор, основательно и капитально. В Афганистане все было основательно и капитально. Радость похожая на радость, скупая на время, но яркая, как осветительная ракета. И горе, как горе, изнуряющее, звериное от пронзительного осознания, что друга больше нет…

   Нет, он еще живой в твоих истоптанных, перечеркнутых трассерами мозгах, но обмякший навсегда в твоих деревянных от усилий руках. Горе мрачное, горе горькое. Там настоящим было все. И понимание, что это конец, тоже не требовало никакой проверки. Что это настоящий конец, когда он наступал, понимали мгновенно. Даже морду луны вело набекрень от обстрела.

   Знаменитая, вошедшая в историю «Магистраль» в декабре 87-го — феврале 88-го многих проэкзаменовала на отвагу и воинскую честь. Для кого-то она, как ни странно, стала гладким, зеркальным трамплином к новым званиям и должностям, а для многих — перерезанной жизненной нитью и дорогой в вечность.

   В новогоднюю ночь пара «Скобы», приданная гардезскому отряду для усиления, взлетала дважды со «Скобы». И оба раза — "черным тюльпаном". Всего к утру в Кабул доставили двенадцать «ноль-двадцать-первых» и шесть «двухсотых». Как жутковатый новогодний подарок привезли тридцатикилограммовый брезентовый мешок, набухший от черной запекшейся крови, с останками одуревшего от веселья прапорщика-связиста.

   Он, выскочив в первые десять минут Нового года из связного вагончика по нужде, сдуру заблудился в метели. И, видимо, замерзая и трезвея, ища со страхом свою машину связи, наткнулся на точно такую же, но принадлежавшую царандою — афганской армии. Те, будучи не трезвее залепленного снегом ввалившегося к ним связиста, похватали оружие для самообороны. Но прапорщик оказался проворнее. С криком: "Русские не сдаются!" — он гранатой подорвал себя и еще трех человек из правительственных войск. Да, грустно и глупо.

   По окончанию работы Виктор с экипажем в столовую не пошли, узнав, что в ней сейчас находится известный телеболтун. К нему, из-за его вранья, одинаково относились все: мягко говоря, с насмешкой. Окончательно мнение о журналисте у Виктора сложилось после совместного полета.

   В тот день мэтр телевизионного официоза с двумя помощниками, не здороваясь, поднялся на борт вертолета для съемки очередного сюжета, а прилетев, вышел без "до свидания". Его заносчивость и нахальство неприятно резанули тогда простых работяг афганской войны. Поэтому сейчас, прилетев, ребята обошлись в палатке тушенкой со штыка и фляжкой спирта. Уснули не раздеваясь, так как в палатке было около шести градусов тепла.

   На следующий день, третьего января, в четырнадцать сорок «Магистраль» показала клыки. Взлетев, получили в воздухе привычную, не предвещавшую ничего особенного задачу. В тридцати двух минутах полета в сторону Хоста их ожидала насмерть обезсиленная, зарытая в снег группа спецназа с «Чайки». Их крепко потрепали в двухсуточном разведвыходе. Домой бачата бати Блаженко продирались с двумя убитыми и двумя тяжело ранеными. Почти все остальные «трехсотые» — раненные. Всего восемнадцать человек.

   Нашли их довольно быстро по «Комару» и «Факелу» — специальным сигнальным радио и огневым устройствам. После пятнадцатиминутного болтания над ними поняли, что сесть не удастся, так как не позволяла глубина снега. Пришлось затаскивать спецназовцев на два борта тросами: на ведущий было принято двенадцать человек, на ведомый — шесть. Еще раз пересчитали их, заскорузлых, обледенелых, — слава Богу, все!

   Домой понеслись молча. Живые отхлебывали из фляжки спирт, бережно передавая его друг другу. Полетного времени оставалось двенадцать минут — почти дома. За бортом наступили легкие сумерки. Машина поднялась повыше для захода на посадку. Все оживились, прильнули к иллюминаторам.

   От прямого попадания ракеты в ведущий борт хвостовая балка у него отлетела сразу. В легкие Виктора ворвался мощный кислый запах. От стремительно сползшего назад большого клубка тел морду машины задрало почти вертикально. Страшно и осипло заорали все.

   Виктора, насмерть прижав к себе, выхватил проваливающийся назад из кабины борттехник. Говорят, что в такие мгновения вспоминается детство, дом, или еще что-то из прошлого… Шестеро оставшихся в живых вспоминали потом только вонючее дыхание смертельно раненого двигателя. Рожденный человеком «Стингер» выполнил свое предназначение, убив в спину, у калитки дома.

   Вертушка грузно врезалась с высоты около тридцати метров в свое же минное поле, не дотянув до взлетной полосы несколько десятков шагов. Виктор выполз первым, так как лежал «удобнее» всех — на груде тел. Летный шлем расколот, соленая кровь струйками льется из носа, рта и ушей прямо за пазуху.

   …А со всего гарнизона бегут люди. Он улыбается им, машет рукой. Потом подошел кран, и по его стреле подползли ребята. Говорят, что ему все орали: "Стоять, стоять, придурок, подорвешься!" Да, то минное поле саперы заминировали халатно. Виктор, бродя по нему час, так и не подорвался. Техники разрубали сплюснутый, как консервная банка, вертолет. Разлепляли пассажиров. Повсюду дикие крики и черная ругань… Гораздо чернее ночи, которая вся в горящих фарах. На эвакуацию с минного поля потратили час с лишком.

   Прошли годы, а он до сих пор по ночам валится в клубке друзей в хвост горящего вертолета. Его жена задумчиво вспоминает, как чувствовала в том январе беду. От мужа больше месяца не было писем.

Кто лучше дрался? 

   К трем часам утра вся «Скоба», гремя кружками, сипло пытала округу в радиусе пяти километров зычными голосами: "Вот, новый поворот. И мотор ревет. Что он нам несет?!…" Новый поворот очередной зимней ночью принес на своем борту из Кабула два экипажа отпускников. При скудных военных радостях вернувшихся из-за ленточки мужиков, пропахших женами и ребятишками, в мятой-перемятой повседневной военной форме, с истоптанными неподъемными баулами в руках, ждали как ангелов, вычисляя с точностью до часа время их положенного прибытия.

   У них, практически всех опоздавших — как же трудно было оторваться от спящего, разметавшегося на кровати малыша, — спрашивали с радостным предвкушением рассказов о доме одно и то же: "Че, опоздал?" "Да, таможня, знаешь…" — отнекивались отпускники. "Знаем мы твою таможню", — понимающе хихикали соседи по модулю, волоча сумки по песку. А потом была масса трепа, хлопанья по плечу…

   — Генка, а что у тебя такой синяк под глазом? — наконец, после четвертого стакана, рассмотрел Генку-отпускника Виктор.

   Все заерзали, готовясь услышать нечто пикантное. Но причина появления синяка, увы, оказалась прозаичной. И Генка обо всем честно рассказал.

   В тот момент, когда «горбатый» после взлета из Кабула достиг отметки 8000 метров и угроза поражения «Стингером» мощной машины, на борту которой находилось около трехсот отпускников и за-менщиков, миновала, сорок отслуживших спецна-зовцев, пьяные и одуревшие от счастья, как по сговору, бросились молотить пехоту, начав для разминки с кавказцев и среднеазиатов.

   Битва была неравная — один десантник против десяти пехотинцев. Спецназ давал выход накопившейся за два года злости. Они в бешенстве орали:

   — Мы всю зеленку на брюхе исползали, пока вы, абрикосы, по полковым котлам шныряли…

   Офицерам, попытавшимся усмирить новоиспеченных "заслуженных ветеранов" в этой происходящей по принципу "бей своих, чтобы чужие боялись" сваре, тут же без лишних церемоний расквасили носы и наставили синяков, которые они потом хранили несколько недель, как заслуженную награду.

   Повальный мордобой, принявший угрожающий для безопасности полета характер, остановил командир лайнера, спокойно объявивший через усилитель:

   — Если вы, придурки, по счету три не успокоитесь, то на четвертый — открываю люк…

   Через пятнадцать секунд пришедшие в себя «придурки», продолжая еще шумно дышать и предъявлять друг дружке последние претензии, безпрекословно выполнили приказ. В Русской Армии командир — и в небе командир.

   Утром после теплой встречи отпускников на БТРе, разметая сугробы, прихрустел Аркаша.

   — Что не слезаешь? Случилось что? — Виктор в летной куртке и трусах ежился возле темного от горя пьяного друга.

   Случилось давно, а произошло вчера. Вчера пришлось пристрелить Бачу — преданную Аркаше овчарку-трехлетку. Она воевала с ним рядом, нога об ногу полтора года. Это была умнейшая профессиональная собака-сапер. Такие защитники, нередко выполнявшие роль живого ходячего миноискателя, были изначально обречены на короткую боевую службу.

   Запахи тротила и прочих компонентов, какими напичканы мины разных стран, разрушали собачий организм. От постоянного вынюхивания и поиска снарядов у псов с ужасающей быстротой разрушалось зрение, слух, обоняние и осязание.

   Виктор знал о сердечной привязанности друга к овчарке. И недуг, начавшийся у собаки, перенесшей три ранения, две контузии, спасшей более десятка десантников, а однажды — и самого Аркашу, надеялись все-таки одолеть.

   Надежда умерла последней месяц назад. И до вчерашнего дня слепой, глухой, без нюха, со слезящимися глазами постоянно скулящий пес спал на коврике у Аркашиной кровати.

   Сегодня ночью Бачу пристрелили.

   Без Аркаши, но с его согласия, поскольку он не мог больше ничем помочь своему четвероногому другу и не было сил смотреть на его страдания.

   — Ладно, — тихо просил Виктор Аркашу, робко стягивая его с бронетранспортера, — пошли в хату, помянем Бачу по-человечески…

Чекист 

   Война шла своим чередом. Ранним утром «метеошник» с недельной небритостью наконец выполз из своей станции и заковылял к командиру эскадрильи давать «метеодобро» на полеты. База вновь ожила.

   Пилот: — Нолъ-семнадцатому взлет?

   Руководитель полетов: — Ноль-семнадцатому взлет разрешаю.

   Пилот: —Понял. Взлет разрешен.

   Правый летчик вел отсчет времени разгона:

   — 70, 80, 90, 100, НО… Отрыв! Левым!

   Ноль-семнадцатый борт взлетел по-самолетному с креном тридцать градусов левьм разворотом. А за ним еще три «вертушки» ушли на очередной утренний облет.

   Порыскав безрезультатно полчаса в указанном афганцем-информатором квадрате, четверка унеслась на север для самостоятельной прочески кандагарки. Два автобуса, шедших на подозрительно большой скорости, были моральным вознаграждением за неделю нелетной погоды.

   — Витек! Ветер, — попросил командир вертолета.

   Из носового пулемета ударила очередь по дороге. Определив по взбитой пыли направление ветра, командир борта Коля вдруг ни с того ни с сего запросил у «двадцатьчетверки» залп «нурсами» (неуправляемыми реактивными снарядами) перед автобусами с требованием остановиться.

   — А что, мы без высадки? — спросил Виктор.

   — Холодно, Витек. Пусть «духи» вылезут, а мы посмотрим на них свысока. Не понравится — сядем.

   Залповая гроздь ракетами не вразумила водителей, как это обычно случалось с мирным транспортом. Автобусы напротив еще торопливее запетляли по дороге. Ситуация приобретала совершенно немирный расклад. Колька раздражался.

   — Толя! — приказал он. — Еще залп! Последний предупредительный.

   — Понял, — ответил Толя, командир "двадцатьчетверки".

   Вздыбленная следующим густым пуском перед носом первого автобуса земля, вновь не заставила машины подчиниться.

   — Точно — «духи»! Толя, мы — в круг, а ты — отработай! — скомандовал Николай.

   — Понял: отработать, — ответил Анатолий. Уступив место зашедшему с высоты около тридцати метров для стрельбы «нурсами» и пушками вертолету, остальные три борта наблюдали за ситуацией. Залп!.. И десяток ракет кучно сошли с направляющих «двадцатьчетверки». От прямого попадания первый автобус переломился пополам. Продолжающая самостоятельно двигаться его носовая часть обильно усыпала дорогу фигурками людей. Вторая часть, нехотя перевалившись, рухнула в кювет.

   Пронесшись над разрубленным транспортом, Толик уступил позицию для атаки второму борту. Второй автобус постигла та же участь, что и первый. Высадившаяся группа досмотра замешкалась, не решаясь сразу приступить к растаскиванию огромной кучи орущих, катающихся в огне людей.

   — Ну, что зарылись?! Растаскивай!!! — заорал Виктор.

   — Вот это дел-а-а…

   Взамен ушедшей на дозаправку первой четверке вертолетов пришла следующая. Пара «восьмерок» приземлилась пулеметами в сторону навороченного. «Двадцатьчетверки» носились по кругу. Десантники с черными от сажи лицами, в прожженной одежде и автоматами за спинами растаскивали кого куда попало.

   Хуже всего было то, что в разбитом транспорте среди подозрительных пассажиров-мужчин оказалось немало женщин и детей. Их в первую очередь засыпали снегом, чтобы хоть как-то остудить обожженные места на теле. На подмогу вызвали пару восьмерок царандоя, афганской милиции. Они забрали самых обожженных в Кабул. Других доставили на «Чайку» к Игорьку.

   В час ночи командиры бортов, развалившие автобусы, Виктор и командир десантной группы под присмотром чекистов писали объяснительные в Кабуле. Еще и еще раз прокручивалась запись радиообмена. Действия водителей этих двух злосчастных автобусов совершенно противоречили официальным приказам афганских властей немедленно прекращать движение гражданского транспорта по первому требованию советских или царандоевских военных. Нашим вертолетчикам был приказ уничтожать все подозрительные транспорты, так как разведсводки сообщали, что «духи» наметили широкую передислокацию своих банд. Исходя из этого, вина за происшедшее полностью ложилась на афганских водителей.

   Но Толика, как сделавшего первый залп, упорно допрашивал вальяжно развалившийся на диване, в расстегнутой камуфляжке оперуполномоченный. Шел уже третий час ночи. Офицеры «Скобы», находясь хоть и порознь в разных комнатах, держались уверенно. Они понимали, что произошла страшная ошибка, повлекшая за собой гибель и ранения мирного населения, женщин, детей. Такие ошибки почти неизбежны в условиях «партизанской» войны, когда «духи» при первой же возможности прикрывались живым щитом из гражданских соотечественников, но со стороны пилотов вертолетов состава преступления не было.

   Анатолий спокойно объяснил правомерность своих действий и попросил отпустить его на отдых. Опер не реагировал. Толя повторил просьбу. Гладкий майор, не самой удачной московской начинки, выдал то, что в его лубянковских мозгах, видимо, выглядело смертельным приговором:

   — Вы, капитан, будете отправлены в Союз…

   Капитан — кавалер ордена Ленина, ордена Красного Знамени, двух орденов Красной Звезды

   рявкнул на это:

   — Ты, что, опер, решил меня Родиной напугать?!

   За ночь «скобари» от злости нахлесталась у друзей в «полтиннике». Одно дело беседа с чекистами, одно дело законы военного времени, и другое дело — собственной совести — смерть и страдания мирных жителей. Конечно, в такой ситуации единственным утолением душевной горечи была безудержная пьянка.

   В совсем не теплой комнате голый по пояс и босиком Толик порывался найти своего чекиста, затащить его в вертолет и покатать над еще ночным Кабулом. Еле отговорили.

   Мало-помалу все угомонились и, осоловев, забылись в нервных снах. От грохота открытой пинком двери все разом вскочили, как будто и не спали вовсе. Посреди комнаты стоял незнакомый подполковник и, теряя последние капли самообладания, держал на вытянутых руках висевшего, как кишка, вдрызг пьяного и сладко спавшего Толика.

   — Ваш? Ваш?! Что молчите?! Чей тогда?!

   — Наш, — первым очухался Виктор. — Наш, да опусти ты его. Чего разорался, как свинья перед дождем?!

   Брошенный на пол неугомонный пилот сладко спал, свернувшись калачиком.

   — Ну, вы даете, мужики! Особистам еще никто не выдавал такие штучки… — подполковник с гортанным звуком жадно пил воду из кружки. Все знали, что Толик был человеком слова и дела, но не ожидали, что однополчанин так жаждал исполнить свое обещание парню с Лубянки.

   Дело оставалось за малым — найти его. Толя не знал, где живет московский гость, но, потратив час на расспросы местных из «полтинника», вышел точно на цель, стремительно трезвея по пути от холода. «Цель» спала в жарко натопленной комнате гостиницы на правом боку лицом к стене.

   Яства, наваленные на столе, сбили с толку обязательного в своих намерениях «афганца». Особенно его удивило и пришлось по вкусу редкое в этих местах шампанское. Чекист проснулся от чавканья и запаха стойкого перегара. Разомлевший и сыто икающий Толик запивал колбасу шампанским. Туго набитым ртом летчик просипел:

   — Пошли!

   Чекист помотал головой, вновь открыл глаза и, убедившись, что не спит, молниеносно выхватил из-под подушки пистолет «Стечкина» и засадил очередь в потолок. При этом он проорал:

   — Ложись!

   Толик послушался и бухнулся прямо на него, не выпуская из рук кружку с недопитым шампанским и кусок недоеденной колбасы.

   Через минуту их растаскивали сослуживцы опера, повылетав на выстрелы из соседних комнат. Так бездарно рухнул гениальный план воздушной прогулки над Кабулом.

   Днем результаты расследования положили на стол высокому руководству.

   Внимательно изучив представленные материалы и побеседовав с подследственными предварительного расследования, оно вынесло решение: "Действия группы досмотра признать правильными".

Праздник Советской Армии 

   На Скобу" Виктор с Толяном возвращались с увесистыми партийными и дисциплинарными взысканиями. Старенькая, но крепенькая вертушка, слившись с алмазной россыпью звезд, старательно тарахтела в сторону экватора — на базу.

   Увиденное за эти двое суток подтверждало банальную мысль: каждый гарнизон — отдельная страна со своей иерархией, распределением благ и обязанностей, любимчиками и изгоями, благородными рыцарями и трусливыми негодяями. Чем меньше и отдаленнее гарнизон от вершины армейской власти, тем проще люди, теплее души, ниже негодяйство. Чем ближе к высокому начальству это своеобразное микрогосударство, тем отчетливее замечаешь в сердцах под камуфляжкой безжалостность и цинизм.

   С крутым провалом борта вниз исчезли разом и «философские» мысли. Руководитель полетов «Скобы» разрешил нольтридцать первому снижение и заход на посадку с курсом 380 градусов. Дома! Увешанная праздничными красными флагами «Скоба» с высоты птичьего полета выглядела стареньким лоскутным одеялом. По случаю праздника 23-го февраля сегодня был один, да и то недолгий полет до бати Блаженко и обратно.

   Батю поздравили, выпили, забрали кожаный мешок с отрезанной головой засыпавшегося местного агента и торопливо помчались на свое построение к девяти тридцати утра.

   По дороге, длившейся семь минут полетного времени, рассматривали пуштунскую голову бедолаги-контрразведчика, передавая ее из рук в руки. Все сошлись на мнении, что сам виноват. "Он слишком много знал", — засовывая обратно в мешок «подарок» к празднику, сказал начальник штаба.

   На записке, прилепленной ко лбу агента, по-русски коряво, но без ошибок было написано: "Ваш парень наказан аллахом". Позже ХАД через своих людей выяснил, что этого двадцатипятилетнего «чекиста» вычислили за месяц до дня Советской Армии и решили рассчитаться с ним "подарочным вариантом". Голову подкинули на КПП русским, а тело привязали к ракете на трофейной установке «Град» и произвели пуск.

   Получив поздравления и причитающиеся, кому полагалось, награды, личный состав гарнизона тем не менее расползаться не торопился.

   — Что делать будем, Витек? — затягиваясь до белков сигаретой, спросил опирающийся на столетнюю английскую саблю-секиру Андрей.

   — Через пять минут рекомендуют полежать в норах, — ответил Виктор.

   Норами назывались личные щели-убежища, куда прятался народ при бомбардировках. На гарнизонной доске объявлений висел план праздничного дня:

   1. Торжественное построение личного состава части—9.30–10.00.

   2. Обстрел гарнизона бандформированиями — 10.15–13.00.

   3. Праздничный обед — 13.00–14.00.

   4. Разгребание завалов после обстрела — 14.00–15.30.

   5. Личное время — 15.30–18.00…

   Из всех пунктов самым приятным был пятый, так как после суматошного дня предоставлялась возможность подрыхнуть.

   До «норки» — личного окопчика каждого бойца — добежать не успели. Обычно не очень пунктуальные «духи» на сей раз начали обстрел минута в минуту. Разлетавшийся от взрывов песок моментально забил рот, глаза и уши. Все ползи, куда поближе к укрытиям, передвигаясь по сантиметрам между грохочущими вспышками. От взрывов и воя мин в воздухе висел монотонный неестественный звук.

   Не став тратить время на розыск личной комфортной ямы, Виктор с Андреем на пару теперь вздрагивали в одноместном окопчике. «Духи» старались изо всех сил. На крохотный гарнизон они высыпали двухмесячный запас снарядов. Горело все, что могло гореть. Орали раненые; их тащили те, кто был поближе, в специально отрытый блиндаж.

   В мгновение стало жарко, и в следующую секунду под грохот, рвавший перепонки, Виктора с другом засыпало значительной массой песка и снега. Задыхаясь и плюясь, извивающийся, как змея, Андрей руками разгребал заваленного Виктора. Метрах в тридцати от машины связи, вспыхнувшей газовым факелом от прямого попадания, испепелились четыре солдата. Мимо тащили еще одного — непонятно, живого или мертвого. При каждом взрыве раненого бросали на землю, как куль, и падали рядом. С вертолетной площадки уже долгое время слышался крик:

   — А-а-а… Помогите!

   Туда ползли минут пять. Под разваленным дымящимся вертолетом лежал молоденький солдат с наполовину срезанной, как лезвием, головой. Рядом, держа в руках грязные, как требуха, кишки, бил ногами об землю выгнувшийся в дугу старший лейтенант. Это был недавно прибывший техник вертолета.

   — Засунь ему кишки обратно! — орал Андрей Виктору. — Засунь, а то наступим и оторвем. Бери за ноги, я — за руки.

   До блиндажа старший лейтенант не дожил. У него закатились глаза и вместе с пурпурной пеной вывалился язык.

   — Кладем здесь, потом заберем, — лежа голова к голове, приняли решение носильщики.

   За спиной гудели в пламени и разлетались от рвавшегося топлива и снарядов два вертолета. Наконец, обстрел прекратился, но еще минут десять не верилось, что это — все.

   Постепенно откапывающиеся, выползающие из всех щелей черные комки грязи громко отплевывались, ругались, обтряхивая снег с песком, спрашивали:

   — Игорек, ты жив? А Санька? Шурку никто не видел?..

   Потери за сорок пять минут обстрела составили: девять убитых, пятнадцать «двухсотых», одиннадцать «трехсотых», сгорели два вертолета, один разрушен частично, уничтожено шесть машин пехоты. Контуженные — не в счет. Обед перенесли на два часа.

В ожидании конца 

   Из Кабула, как отеческая ласка, на высоту две шестьсот стали все чаще доходить слухи о скором выводе наших войск из Афганистана. Мужики взялись с надеждой обсуждать весть в курилках, столовых, полетах, засадах. Весна несла твердую надежду на скорый конец войны.

   После каждого привезенного из главного штаба слушка несколько дней не проводился разведоблет. Батины ребята не совали нос дальше блокпоста. Народ, не таясь, стерегся. Нет-нет, да по вечерам вокруг припрятанной фляжки со спиртом все смелее крепли голоса: "Что мы тут забыли?" После третьего тоста, стоя, с тоской задумывались о доме.

   Нынешней ночью пришла очередь Виктора как представителя руководящего состава части обходить посты. Осмотр он начал заполночь. Рядом безшумной тенью скользил начальник караула из пехоты. На небе ни звездочки, темень, хоть глаз выколи.

   — Стой! Кто идет? — и офицеры тут же встали, как вкопанные. На войне шутки с часовыми плохи.

   — Пароль! — часовой-узбек стоял очень далеко по ветру.

   — Караганда, — негромко ответил Виктор и продолжил движение, уверенный, что часовой расслышал.

   — Стой! Стрелять буду! Стой! — с явным испугом проверещал солдат.

   — Стою! — разозлился начкар.

   — Стреляю! — проорал часовой.

   Виктор с начальником караула рухнули, как подкошенные, на двенадцать сантиметров ниже длиннющей дорожки из трассирующих пуль.

   — Морду расхлещу идиоту, — шипя в снег, безпомощно ругался Виктор.

   — Расхлещешь, когда магазин опустеет, — стервенел рядом начкар.

   Через двадцать минут солдата на пинках донесли до караульного помещения.

   Абсолютно нелетная вторые сутки погода больше всего радовала «Чайку». У Аркаши был день рождения. В столовой, по фронтовым меркам, столы ломились от изобилия. Местный, пока еще трезвый бомонд, ревниво делил глазами слабую половину. Все шло достаточно пристойно к на редкость спокойному завершению, когда Виктор определил, что отсутствует почему-то руководство спецназа.

   Недолго поискав, он нашел батю вместе с именинником в комнате боевой подготовки. Тишком исчезнувшая пара, вальяжно раскинувшись в креслах и положив ноги на стол, пуляла пеплом сигарет в угрюмого пленного "духа":

   — Мы тебе говорили, что если еще раз попадешься, — голову оторвем? Говорили? — возбуждался виновник торжества. — Ты клялся Аллахом, что мирный, что не ты наводил «духов» на наши блокпосты? Чего ты молчишь, шакалья твоя рожа?! Батя, что делать с ним будем? — голосом прокурора после минутной передышки обратился к командиру Аркаша.

   Блаженко странно и многозначительно молчал. Виктора оба как будто не видели.

   — "Душок", эта безделица, приготовлена на твоей кухне? — Батя в звенящей тишине спокойно помахивал перед носом пленного бусами, сделанными из человеческих ушей. — Когда тебя брали, ты пытался их втоптать в землю. Не успел. Здесь шесть правых и одиннадцать левых ушей. Дорогого стоит это украшение…

   В звенящей тишине был слышен двухсотударный гильотинный стук сердца пойманного, глаза остановились и не мигали.

   — Ставки у вас те же? За правое офицерское ухо — сто тысяч афганий, за левое солдатское — пятьдесят, да?!

   У Аркаши змеились губы, по лицу носились нервные желваки. У пленного отвисла нижняя челюсть, изо рта сходила обильная густая слюна.

   — Дневальный! Дежурного по части сюда. Забирай! — ткнул на «духа» сигаретой Аркаша.

   Его вывели на деревянных ногах, руки свинцово висели плетьми.

   — А-а, Витек, как отдых? — Командиры, наконец, заметили пришедшего.

   — Садись, брат, выпей с нами, — батя пододвинул стул.

   — Народ гуляет? — спросил Аркаша, ставя перед Виктором стакан. — Сейчас покурим и пойдем в столовую.

   …Через полчаса постучался дежурный по части. Блаженко разрешил войти. Дежурный лейтенант стоял, переминаясь с ноги на ногу, не зная, как доложить.

   — Ну, — подбодрил его Аркаша, — докладывай. Все свои.

   — Товарищ, подполковник, «дух»… повесился.

   — Сам? — спокойно спросил батя.

   — Сам, товарищ подполковник.

   — Ну, сам, так сам, — не удивившийся Аркаша, вставая, затушил сигарету. — Пошли к нашим в столовую. Лейтенант, дневального сюда, пусть приберет на столе, — подмигнул он Виктору.

   В столовой расслабившийся после добротного угощения коллектив, масленея глазами, слушал очередного рассказчика, безпрестанно похохатывая в наиболее сильных местах.

   Речь шла о дерзко завершившемся неудачном отдыхе в одном из многочисленных тайных ташкентских злачных мест. Ушлые местные шоу теневики, нутром чуя прибыль, немедленно организовали "хаты психологической разгрузки" с вечнс похотливой сладостью Востока — сказочкой из "тысячи и одной ночи".

   Слоняющихся в мучительном поиске развлечений отпускников «Чайки» с приклеившимся к ним летчиком из Баграма местные продавцы ночных бабочек вычислили сразу. Из медленно подкатившей «Волги» с трудом выпихнулся жирный узбек, напоминающий сказочного колобка. Сладко глядя по сторонам припухшими глазами-полосками, он, соблюдая субординацию, обратился к старшему из "афганцев":

   — Командир, что хочишь? Отдых с хорошими девочками, хочишь? Есть сладкий персик, да? Есть гранат, есть инжир…

   Из магнитофона в машине слышались манящие восточные напевы сказочных гурий. Стрелки часов шустро отсчитывали последние часы отпуска. Хмельной мозг — самый глупый мозг. Быстро сошлись в цене. Непривычные глазу роскошные апартаменты, журчащий фонтанчик в комнатном саду, скромные глазки пьяняще виляющих бедрами юных гурий притупили бдительность орденоносцев. Побросав вещи в угол, фронтовики возлегли на подушках и, не слушая друг друга, стали вслух оценивать увиденное, при этом продолжая разглядывать все вокруг.

   Постепенно все сильнее пьянея, они не заметили, как танцовщицы тихо исчезли. Первым заподозрил недоброе летчик, из последних сил приподняв килограммовые веки. На месте профессиональных гейш сидели, спокойно попивая чай, восемь громил. Пилот двумя резкими пинками привел друзей в чувство.

   Спас их боевой опыт и умение концентрироваться в минуту опасности. Сомнений уже не оставалось — это засада. Убедившись, что офицеры в состоянии понимать происходящее, один из громил навел на них ствол и тихо, но внятно произнес:

   — Рука на голова. Сидэть. Нэ двыгаца.

   Очистив карманы горе-отпускников, старший бандит приказал военным по одному брать свои вещи и подносить их к нему для осмотра. В этом и была его ошибка. Далее все было, как на разведвыходах. Когда очередь дошла до баграмца, он спокойными и трезвыми движениями достал из сумки не обнаруженный «духами» двадцатизарядный пистолет «Стечкина», ткнул им в челюсть безпечного главаря и приказал всем его подручным лечь лицом в мозаику.

   Деньги и ценности вернулись к своим прежним владельцам, тем же путем проследовали и сбережения налетчиков. Союзные «духи», туго связанные спина к спине, с перебитьми ребрами, с кляпами во ртах, валялись в комнатном бассейне. Победители выпили на посошок и в воспитательных целях стеганули пару раз ремнями узбечек-соблазнительниц. Убыли они на аэродром с житейским уроком и прибылью.

Уходим! 

   Вместе с наступившей весной пришел на «Скобу» и «Чайку» приказ о выводе. Из открытых настежь окон и дверей несколько дней и ночей пахло порохом Победы. Никто никуда не летал, ни в кого не стрелял, не чистил оружие и, вообще, за намек о разведвылете была возможность получить серьезную контузию в мирных условиях.

   Плакало только местное население Газни. Над дуканами висели траурные ленты. Больше такой халявы, как узаконенный советским правительством грабеж русского солдата, им не видеть никогда. В магазинчиках цены упали в десятки раз на все. Местные торговцы, не зная, что делать с горами товара, искренне затужили. Второй раз с 1913 года воспрянул духом инвалид рубль, ибо чеки — своеобразную валюту афганской войны — никто не брал. Вокруг колючей проволоки по ту сторону минного поля стайками носились и галдели ребятишки:

   — Чека не нада. Рубл давай! Вернувшийся с оперативного совещания, на котором обсуждалась одна тема — вывод, Виктор со странным чувством перебирал свои пожитки. Держа в руках увесистый, красивый, отделанный яшмой Коран, он то открывал, то закрывал его.

   Этот Коран «духи» когда-то подбросили в местную школу. А вместе с ним и яркие игрушки-побрякушки, всевозможные сласти. Любопытная вездесущая малышня, расхватав невесть откуда взявшиеся подарки, начала их вскрывать. Коран отнесли директору школы. Когда он попытался его открыть, книга взорвалась. Никто не погиб, но многих покалечило. Конфетами отравилось полшколы.

   Детей выхаживали русскими лекарствами. Почти весь госпиталь на «Чайке» был месяц занят школьниками. Врач Игорь откачал всех. После этого случая имя молодого доктора афганцы стали произносить с благоговением, воздевая при этом руки к небу.

   Или вот «бур» — винтовка девятнадцатого века, висевшая над кроватью. Она была обнаружена в одном из караванов, а к ней в придачу десяток патронов. Сила выстрела «бура» такова, что со ста шагов насквозь пробивает лобовую броню бэтээра. Собственно, это и все «ценные» вещи, которые Виктор привезет с войны на память.

   Очень жестко спланированный график вывода наших войск давал неделю на сборы и — неделю на здачу гарнизона в идеальном состоянии… «духам». Контролировать «Скобу» и «Чайку» прибыл генерал-майор из кабульского штаба. После получасового знакомства с батей он скромным тоном настойчиво попросил продать без очереди японский магнитофон с двумя колонками — дефицит!

   Маховик "вывода советских войск" стремительно, с воем и гиканьем, набирал обороты. Стало виднее то, на что не обращали внимания в боевой обстановке. Откуда-то повылазили воины-интернационалисты, сумевшие скопить немалые холмики добра, и теперь обезпокоенные только тем, как эти накопления переправить в Союз.

   Закончив загрузку на вертолеты штабного имущества — секретной документации, летных принадлежностей, Виктор с облегчением поплелся в свою келью. До вылета последнего вертолета, на который грузилась поисково-десантная группа, оставалось четыре часа.

   По договоренности с «духами», в чьи руки переходило имущество еще вчерашнего противника, расставание должно было пройти не просто тихо, а прямо-таки в обстановке взаимной вежливости. Полевой командир, едва не братаясь, предлагал посильную помощь.

   — В спину бы только не стреляли, — бурчал Виктор, торопясь за своим скарбом.

   Оружие он оставил на борту, чтобы попусту его не таскать. На груди висел только «лифчик» с ножом.

   — Гля-я-я, — протянул Андрей, — "духи"-то по комнатам шныряют.

   Он не ошибся: около пятнадцати человек, действительно, шустро занимали освобождающиеся места.

   — Так обещали же не лезть! — в сердцах вырвалось у Виктора, наблюдающего цену лживых душманских обещаний. Да, надо сказать, никто им особенно и не верил, поскольку обмануть «неверного» для правоверного мусульманина — дело доблести и чести. Вот и заключай с ними после этого всякие соглашения и договоры!

   Убедившись, что все свое с собой, он чесанул к двери. От прямого и увесистого толчка чей-то косматой головой в грудь Виктор завалился назад вместе с влетевшим. Силясь подняться, он столкнул с себя увешанного оружием грязного… чалмоносца.

   — Ты… ты… ты… выйти хоть дай… Но «дух», гогоча и не раздражаясь, задницей уже оценивал добротность лежака Виктора.

   — Андрюха! Андрей!.Дергаем, пока без нас не улетели.

   Виктор уже с трудом продирался сквозь хлынувшую толпу мародеров. Победившая в "честном бою" за «Скобу» банда, толкаясь и дерясь между собой, занимала базу, не обращая уже никакого внимания на бывших хозяев.

   Груженая имуществом последняя пара вертолетов оторвалась от земли. На одном из бортов скрежетал зубами от злости бравый генерал-майор, забывший в суматохе новый магнитофон. «Скоба» забрала с собой и части памятника павшим бойцам, не оставив его для надругательства. Гусеничный и колесный транспорт ушел своим ходом, пристроившись в хвост пылившего на север гарнизона из Ложкаревки.

   Не стал разбирать памятник на своей базе только батя. Он его просто заминировал, и умно сделал. От бандитов, решивших поглумиться над ним, по докладу афганской контрразведки, осталось только сорок восемь пар калош. Дальновидный ты мужик, батя Блаженко.

   4 июня 1988 года. Последняя пара «вертушек» набирала высоту. Все прилепились лбами к иллюминаторам. Под ногами оставалась не то вечная жизнь, не то ее год. Все та же жирная луна, встретившая Виктора сто лет назад, холодно провожала его, не прощаясь. Щемящее сердце и не верило, и плакало. Добросовестная, надежная старушка-восьмерка, не оглядываясь, ходко тарахтела на Север.

   Домой!

   Виктора вернули в воинскую часть по месту их прежней дислокации — неподалеку от Тбилиси. Новые жизненные испытания были связаны с ликвидацией последствий землятресения в Спитаке, с национальными столкновениями между азербайджанцами и армянами в Кировабаде. Там произошел погром аналогичный безпорядкам в Сумгаите. Эти безпорядки были идентичны и по замыслу, и по сценарию, не было никаких сомнений, что они были кем-то сознательно, планомерно спровоцированы и организованы. Весной — 8 апреля 1989 года в Тбилиси произошли известные массовые демонстрации. Вновь русские солдаты и офицеры были привлечены для поддержания порядка.

   В августе девяностого года Виктор поступил в Военно-политическую академию в Москве. Первый год все шло хорошо — успешная учеба, занятия спортом. Виктор даже участвовал в международном марафоне, где занял третье место. Но в конце девяносто второго года стали сказываться последствия минувших контузий и ранений. Однажды он потерял сознание прямо на занятиях. Это было в январе 1993 года. Виктора уложили в госпиталь имени Бурденко с фатальным диагнозом — рак левой височной доли мозга…

Матерь Божия, спаси и сохрани! 
   Живый в помощи Вышняго,

   в крове Бога Небесного водворится. Речет Господеви:

   Заступник мой еси и Прибежище мое

   Бог мой, и уповаю на Него…

   В кабинете заведующего отделением нейрохирургии по-хозяйски расположилась гнетущая приговорная тишина. Доктор рассеянно курил, глядя в окно. За столом сидела застывшая жена Виктора.

   — Значит, никаких шансов на положительный исход?

   — Никаких. Практически никаких. Слишком тяжелое ранение. И очень поздно поставлен диагноз.

   — Томографический анализ головного мозга подтвердил безнадежную ситуацию. Опухоль в виде гнойника, величиной с куриное яйцо находится в левой височной доле, — продолжал врач, — в самой жизненно важной части мозга. К тому же он имеет очень нестабильное состояние и, видимо, в некоторых местах гной начал просачиваться в мозговую оболочку. Будьте мужественны. К сожалению, уже ничего сделать нельзя.

   Доктор, продолжая курить, говорил ровным спокойным голосом. Очень спокойно, привычно, профессионально.

   — Операцию мы все равно делать будем. Это наш врачебный долг. Но должен вас предупредить: в лучшем случае Виктор, если выживет после операции, в нормальное сознание уже не вернется, в худшем — проживет два-три месяца.

   … Яко Той избавит тя от сети ловчи, и от словесе мятежна, плещма Своима осенит тя, и под криле Его надеешися…

   — Распишитесь вот здесь о согласии на операцию. Ее проведем через три дня, двадцать седьмого апреля.

   Виктор вторую неделю не приходил в сознание.

   — Фу!.. Еле привязали, ну, и силища у него. Ничего не соображает, без сознания, а сопротивляется, как будто все понимает.

   Санитар дул на ушибленную ладонь. Жена Виктора поправила постель, присела, гладя холодный лоб с бусинками пота.

   — А ночью, как он? — спросила жена у медсестры.

   — Этой относительно спокойно, а прошлой, когда вы ушли, до утра в атаку ходил. Все какого-то Аркашу звал. И батю. Зубами скрипел, пытался под кровать залезть, потом по стене кулаком стучал, все кричал: "В голову его бей, в голову!"

   — Да, он и дома также часто воевал перед поступлением в госпиталь.

   — Его нельзя оставлять одного, — сказала медсестра, — прошу вас.

   Она окинула палату взглядом, поправила графин, постояла еще с минуту и, не зная, чем утешить женщину, вышла, тихо прикрыв дверь за собой.

…Оружием обыдет тя истина Его.
Не убоишься от страха нощнаго,
От стрелы летящия во дни,
от вещи во тме преходящия, от сряща и беса полуденного…

   Порой Виктор смотрел на жену и дочку, словно узнавал. Успокаивался от родной теплой ладошки. Маленькая Лерка жалостью своего сердечка старалась лечить папу, стремясь влить в него, беспомощного и казавшегося глухонемым, крохотную частицу своей детской жизненной силы.

   Ведь папа, как будто говорил с ней. При этом взгляд прищуренных глаз становился странным и осмысленным словно он различал вдали, поверх обступивших его темных вестников смерти, иных — светоносных — посланцев, дарующих силу бороться и спасительную надежду. Они будто приближались к умирающему от фронтовых ран офицеру-афганцу и шептали: "Крепись, терпи, мы рядом. Твои родные молят за тебя".

Падет от страны твоея тысяща,


и тма одесную тебе, к тебе же
не приближится, обаче очима твоима
смотриши, и воздаяние грешников узриши…

   В понедельник, в неоперационный день, двадцать шестого апреля, на сутки раньше намеченного, в семь часов утра, хирург Борис Викторович, постоявший в раздумье у кровати Виктора несколько минут, дал команду: "На стол!"

   И началась битва жизни с тьмой, проверка терпения и веры во всемогущество Той Силы, Которая сильнее смерти.

   Шел четвертый час операции. Под ярким синим светом, окруженный ассистентами и помощниками Борис Викторович вместе со своей "правой рукой" Шамилем смотрел в микроскоп и привычно манипулировал инструментами. Было душновато, пот заливал даже крупные очки хирурга, и он жестами все чаще просил промокать ему лоб.

   Виктор спал. Кожа его скальпированной головы была отведена назад, на затылок. Отрезанный квадрат левой части лица с ухом пришиты нитками к подбородку, язык булавкой закреплен к губе.

   …Яко Ты, Господи, упование мое, Вышняго положил еси прибежище твое. Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко Ангелам своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих…

   Жена четвертый час безпрестанно молилась, снова и снова перечитывая псалом девяностый — "Живый в помощи…" Это был конец. Больше просить и идти было не к кому. Читала машинально, без конца. Исчез уличный шум, все казалось пустым, глупым и ненужным. Закрывшись в соседней комнате, сидя в уголочке и держа в руках иконочку, что-то лепетала, по-взрослому глядя на Матерь Божию, дочь.

   — Не может быть! Ну-ка, подсветите побольше, — Борис Викторович не верил своим глазам. — Шамиль, ты видишь?

   — Да, Борис Викторович. Может, нам мерещится?

   — Дайте же больше света и промокните лоб. Помощники засуетились, хирурги еще и еще раз впивались глазами в мозг пациента: он был чист, гноя не было.

   По полученным с помощью самой современной медицинской техники данным гнойник должен был уже лопнуть, залив содержимым мозг. Но сделав трепанацию черепа, хирурги столкнулись с чудом: зыбкая капсула гнойника, величиной с куриное яйцо, прилепившаяся к серому полушарию, была цела.

   — Шамиль, подведи под него тампон. Осторожно… Я достаю…

   Врач медленно, как сапер, вынимал опасный шарик.

   — Все! Вынули!

   … И в этот момент уже неопасный гнойник зло лопнул и, растекаясь по перчаткам врача, густая зеленовато-желтая жидкость закапала на пол.

   — Успели. Невероятно, но факт. Я такого еще не видел за всю свою тридцатилетнюю практику, — говорил возбужденно Борис Викторович. Оживились и все остальные.

   — Этот парень родился в рубашке. Ведь он практически был мертв.

На руках возмут тя, да не когда


преткнеши о камень ногу твою,
на аспида и василиска наступиши,
и попереши льва и змия…

   Нейрохирурги уступили на несколько часов место лорам. Те, прочистив все слуховые каналы, утвердительно показали: голову можно зашивать. Через восемь часов Виктора выкатили из операционной. Борис Викторович, устало разгибаясь, протянул руки медсестре для стаскивания перчаток. — И все-таки, Шамиль, это мистика какая-то.

   — Борис Викторович, а почему мы оперировали сегодня? Ведь запланирован он был на завтра. Тем более по всем показателям уже было все равно когда.

   — Мне трудно объяснить, — доктор сделал первый глоток чая. — Что-то меня толкнуло на такое решение. Прямо у него в палате в семь утра. Сделай мы эту операцию на час позже, больного бы уже никто не спас. Да, невероятно…

   К пяти часам дня у жены Виктора не осталось ни сил, ни эмоций, чтобы позвонить в госпиталь и узнать о результате операции. Она попросила сделать это друга Виктора:

   — Коля, позвони ты. Узнай, я не могу, — она привалилась к стене.

   — Операция Николаеву? — голос медсестры привычно и спокойно ответил. — Да, закончилась. Еще час назад. Благополучно. Больной в реанимации. Вернулся в сознание.

Яко на Мяупова, и избавлю и:


покрыю и, яко позна имя Мое.
Воззовет ко Мне, и услышу его:
с ним есмь в скорби; изму его,
и прославлю его, долготою дней исполню его,
И ЯВЛЮ ЕМУ СПАСЕНИЕ МОЕ.

   — Борис Викторович, срочно! Вас из реанимации к телефону. Там что-то с Николаевым.

   Немолодой доктор, тяжело дыша, через пять минут был на два этажа выше у прооперированного больного. В реанимационном отделении персонала набилось больше, чем необходимо. Все смотрели на Виктора. Он, стоя на жесткой послеоперационной постели, весь в трубках, легонько раскачиваясь, вполне осмысленно выкрикивал:

   — Слава нашим докторам! Слава всем! Да здравствует наша медицина!

   Самое невероятное заключалось в том, что это не был бред. Борис Викторович уже начал привыкать к необычным событиям сегодняшнего дня.

   — Что делать, доктор? — спросила медсестра.

   — Что, что… Вы же видите, он живой, вас хвалит. Дайте ему двойную дозу снотворного, а то он до утра митинговать будет.

   На десятый день Виктор из послеоперационной палаты был переведен в общую.

   — Будем считать, что самое страшное позади. Но ему надо начинать учиться жить чуть ли не заново, — заведующий отделением, обращаясь к жене Виктора, привычно курил, стоя у окна. Было ощущение, что они не отлучались из кабинета.

   — Начинать учиться ходить, писать, читать и многое другое. Встанет Виктор, я думаю, через полгода, не ранее. На четырнадцатые сутки в коридоре раздался грохот. Виктор лежал на полу, улыбаясь и пялясь в лица подскочившим врачам, что-то невнятно бормоча, как новорожденный.

   — Он мычит, что встал и радуется. Ох, ты, горе мое, — медсестра ругала Виктора, — я же говорила, чтобы ты не смел даже шевелиться без меня.

   После того, как любящие жена и дочь забрали Виктора домой, его испытания продолжались. Господь неоднократно взывал к его покаянию. Прозрение и обретение смысла жизни давались мучительно трудно.

   По лицу бежал ручьями холодный пот. Виктор, стоя на коленях, в чем-то оправдывался непонятно перед кем. Речь была вразумительной.

   — Мама, мама, у папы опять приступ! — вскричала дочь.

   Но это был не очередной приступ эпилепсии, возникшей после операции. У стоящего на коленях Виктора, все — жесты, мимика — были нормальными. Сжавшись в страхе, как перед кем-то Всемогущим, находящимся свыше, он просил снисхождения, с благоговением обещая выполнить все так, как ему было сказано…

   Его не сразу привели в чувство. Виктор сидел на полу, навалившись на стену в полном физическом изнеможении. Узнав жену, начал успокаиваться.

   — Их было двенадцать человек, — наконец выговорил он. — Румяные, умные, все знающие обо мне. Очень добрые и строгие. Говорил один, что сидел в середине. На фоне какого-то голубого и белого пышного окружения. Они высказали мне укоризну: "Доколе мы будем молиться за тебя. Доколе ты будешь в лености и вялости к своей жизни".

   — В храм! Завтра же. К батюшке Сергию. К Иоанну Предтече — Крестителю Господню. Я знаю, там лечат эту болезнь, — жена была по-хорошему возбуждена.

   Все засобирались. На завтра, опоздав с выездом и перенеся его на сутки, повторилось то же оправдательное стояние на коленях. И снова Виктор дал обещание.

   О, отче Сергие! Отче Иоанне! Семья три дня находилась у них, просила о помощи, исповедалась, причастилась. Стало значительно легче. Приступы эпилепсии стали беглыми и скоротечными. Теперь — в Гефсиманский скит к старцу В… Батюшка помогает просящим по их искренности и вере. Долгой дорогой Виктор вспоминал кабульский госпиталь, умирающего воина, у которого война спалила всю кожу, но не выжгла веру. Икона и крест на больничной тумбочке в этих воспоминаниях Виктора обретали значение алтаря, Престола Божьего.

   …Чинно шло соборование. При втором подходе священника с освященным елеем Виктора замутило, и он вновь как бы исчез из мира. От его плеч вниз исходила наклонная блестящая доска, исчезающая в огнедышащей бездне. По ней сползал огромный жирный лоснящийся белый бес. В его мятущихся зрачках носилось полное непонимание, как это его сгоняют с такого уютного, казалось, вечного теплого места.

   Батюшка отошел к другим соборующимся. Виктор пришел в себя. Ощущение было на миг такое, будто тело не имело веса, можно было поджать ноги и висеть. Блаженство ребенка на руках отца.

   Батюшка с елеем приближался по новому разу, тело вновь наливалось свинцом. При помазании все повторилось. По доске сползали в огонь уже несколько столько же упитанных мерзостей. И так пять раз. Во время седьмого помазания Виктор стал легок. В таком состоянии — вновь рожденного — он вышел из храма.

   Рождество. Крещенские морозы. Снежные холмики звонкого морозного января. Святое торжество Руси в Храме Господнем. Святили воду. Отец Роман, крестообразно проведя над чашей крестом, произнес: "Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!"

   Виктор следил за каждым движением пожилого священника. Нет, это не казалось. Явственно виделось, что рука батюшки повторяла движения Той Силы, Которая святила воду. Именно батюшкины движения были повтором, а не то, что виделось свыше.

   Несколько дней Виктор убеждал себя, что это ему показалось: в его состоянии, с его болезнью возможно все. Лукавый способен на такие ухищрения, которые порой кажутся немыслимыми. От этих размышлений и волнений опять начались долгие и тяжелые приступы эпилепсии.

   Во время одного из них он отчетливо произнес:

   "Семь дней, семь недель, семь лет…" А через семь дней, в семь часов утра, находясь почти в состоянии сна, Виктор попросил ручку и бумагу. Получив то, что просил, начал писать духовные стихи. Он никогда в своей жизни не писал стихов вообще. Через какое-то время он отвез их в Сергиев Посад к одному священнику.

   По дороге неожиданно для себя просчитал время, прошедшее с памятного события о трех цифрах семь: он ехал к отцу В… ровно через семь недель, за день до празднования Торжества Православия. Батюшка прочитал написанное Виктором, предостерег от возможных лукавых козней и произнес:

   — Пиши!

   Поначалу были стихи и краткие заметки, вроде этих:

<< предыдущая страница   следующая страница >>