Вещь и человек в художественном пространстве Ч. Паланика - polpoz.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Романы чака паланика «бойцовский клуб», «уцелевший», «удушье» в контексте... 1 222.61kb.
Отзыв оппонента о магистерской диссертации Лауфер Бэллы Марковны... 1 41.47kb.
Гравитационные поля в эфирном пространстве 1 81.48kb.
Информация, как одно из непременных составляющих человеческой цивилизации... 1 121.38kb.
Администрация 1 105.02kb.
«Использование икт в образовательном пространстве доу». Занятие 1 1 244.87kb.
Марков П. А. В художественном театре: Книга завлита / Предисл. 75 9368.78kb.
Успешный человек это человек, которого «преследует» Успех 1 16.74kb.
Выполнение основных направлений социально-экономического развития... 2 412.99kb.
Дарья Эрдман, студентка V курса факультета культурологии пгаик 1 88.68kb.
Как я плакаль к сожалению первоисточник неизвестен 1 95.9kb.
План-проспект образовательных услуг ипк и про ур на 2012 год Ижевск... 6 2399.02kb.
1. На доске выписаны n последовательных натуральных чисел 1 46.11kb.

Вещь и человек в художественном пространстве Ч. Паланика - страница №1/1

Ветошкина Г. А.1
Вещь и человек в художественном пространстве

Ч. Паланика

(на материале романа «Беглецы и бродяги»)
Творчество Ч. Паланика – объект противоречивый и неоднозначный. Для кого-то из читателей он является культовым автором, пророком новой литературы и культуры. Для других его творчество, его язык и образная система абсолютно неприемлемы. Роман «Беглецы и бродяги» (2003) не самый известный и популярность его среди поклонников писателя невысока. Комментаторы и литературные обозреватели часто называют эту книгу документальной. Типичные отзывы о ней на сайте поклонников писателя звучат так:

«Где тут проза?»

«Роман оказался краеведчески - автобиографическим».

«Это что угодно, но никаким образом не литература. Обычная документальная книга про свой город».

«Книга о людях и вещах, но в основном они совершенно неинтересны» [5].

Нам представляется необходимым поспорить с такой точкой зрения. На наш взгляд, роман, хотя и стоит особняком в ряду других текстов автора, но является достаточно интересным как с дидактической, так и с художественной точки зрения.

Представляя в одном из интервью замысел романа, Паланик отмечает: «По контракту я должен был написать путеводитель по Портленду, и моей задачей было представить город как смесь интересных людей. У города короткая история, но самые необычные люди Соединенных Штатов переселялись в Портленд. В качестве достопримечательностей у нас не здания, а сумасшедшие. Когда книга был закончена, издатель попросил мои собственные истории» [3].

В романе Паланик демонстрирует «кусочки из жизни» (именно так называется колонка в местной портлендской газете, которую ведет Катарина Данн – героиня, которой автор дает право «представлять» Портленд читателю). Автор распускает края жизненного полотна на бахрому историй. Жизнь предстает калейдоскопом. Один рисунок жизненной истории сменяется другим, этот следующим и так до бесконечности. Ведь сколько людей, столько и историй. Более того, каждый человек предстает минимум в трех лицах, является как герой минимум трех романов сразу. В самом начале повествования автор пишет: «У каждого, кто живет в Портленде, есть три жизни как минимум. У каждого, по меньшей мере, три разные личности» [1, 7].

«Подшивая размохрившиеся края» в конце текста, подводя итоги, раскрывая свою концепцию повествования, Паланик пишет: «Каждая книга – это собрание коротких историй, и когда я работал над этой книгой, я выслушивал столько рассказов самых разных людей об их трех жизнях. Почтальон – анархист-священник. Танцовщица – писатель-политический организатор. Писатель – папа-смотритель слонов. <…> тут на каждом углу поджидает история» [1, 249].

Да, действительно, книга очень похожа на документальную, однако путеводитель для Паланика не что иное как особый жанр (как у М. Павича роман-словарь, роман-кроссворд, у П. Корнеля роман-комментарий и т.п.). Подобная жанровая организация художественного пространства помогает автору не только показать Портленд как совершенно особый город Соединенных Штатов, но и на его примере нарисовать портрет современной потребительской цивилизации с её особым подходом к природе, к вещи, к человеку. В американской литературе этот прием не нов. Достаточно вспомнить У. Фолкнера с его «местечковыми» романами, которые, с одной стороны, очень национальны (в них довольно подробно показан местный колорит), с другой – универсальны.

Еще одна задача романа «Беглецы и бродяги» – признание в любви к городу, в котором прошла юность. Паланик пишет: «Самое большее, что я могу – просто записывать… детали. Запоминать их, переносить на бумагу. Отдавать дань уважения в каком-то смысле. Эта книга не Портленд, штат Орегон. В лучшем случае это подборка мгновений в обществе интересных людей. В это году мне предстоит побывать в Англии, Шотландии, Франции, Италии, Испании плюс к тому – в сорока городах в Америке и Канаде, но я всегда возвращаюсь домой, в Портленд.

Я не знаю, что это – любовь или привычка, – но здесь у меня все друзья. Здесь мой дом. Я переехал в Портленд в 1980 году, потому что здесь часто идут дожди. <…> Я переехал в Портленд, потому что здесь сыро и сумрачно…Я приехал в Портленд, потому что хотел познакомиться с новыми людьми. Услышать новые истории. Теперь это моя работа: собирать и перебирать истории» [1, 250].

Паланик не просто «собирает и перебирает истории», он выкладывает из этих историй мозаичные картины о людях и о вещах, как справедливо отметил один из авторов на сайте поклонников писателя. Однако, в противовес мнению одного из фанатов, нам представляются небезынтересными эти истории.

На первый взгляд, роман состоит из перечисления и описания достопримечательностей Портленда: музеев, интересных зданий, ресторанов и кафе, парков и скверов, зоопарков и питомников, магазинов, в которых можно приобрести сувениры и др. Перечисление и описание объектов торгово-развлекательного и музейно-туристического бизнеса сопровождаются номерами телефонов и электронными ссылками. Глава о кафе и ресторанах включает в себя даже рецепты особо интересных блюд, подаваемых в этих заведениях. Однако все перечисляемые вещи, здания, заведения сами по себе неинтересны и скучны. Оживляют эту мертвую картину граждане Портленда, его люди, которых Паланик называет «беглецы и бродяги» (в оригинале – fugitives and refugees – «беглецы и беженцы»). Именно они являются главными героями романа. Автор пишет: «Эта книга – как бы собрание моментальных снимков из портлендской жизни. Такой фотоальбом, но на словах. От убийц с топорами до пингвинов, фитиширующих на ботинки. От подпольных опиумных притонов до экскурсионных пожарных выездов и живых секс-шоу. В официальной истории Портленда вы ничего этого не найдете. От разбуянившихся Санта Клаусов до Самоочищающегося Дома. И это только верхушка айсберга под названием Портленд, штат Орегон. Мифы. Слухи. Истории с привидениями. Кулинарные рецепты. Немного истории, немного легенд. И люди, конечно же, люди – чистосердечные, замечательные, дружелюбные. Прекрасные люди, которым, может быть, стоило попридержать язык» [1, 14].

Кто же они, жители Портленда? Чем они живут, чего хотят и от чего бегут? В начале романа автор дает им следующую характеристику: «…все, кто хочет начать новую жизнь, едут на запад, через всю Америку к Тихому океану. А из всех западных городов жизнь дешевле всего в Портленде. То есть мы, портлендцы, – самые тронутые из всех тронутых. Неудачники из неудачников. Все, кто с большим прибабахом, тут и оседают, – говорит Катарина Данн. – Все мы здесь – беглецы и бродяги» [1, 8].

Продвижение на Запад – популярный мифологический мотив для американской истории и культуры. Именно на Запад в поисках новых земель продвигались первые переселенцы. Именно на Запад или к морю, в поисках свободы бегут герои многих американских авторов (Р. П. Уоррена, Дж. Апдайка и др.). Почему же Паланик называет своих героев неудачниками? Они не вписываются в систему официальной культуры. Неформалы, не желающие становится винтиками всеобъемлющей и всесильной системы потребления, они постоянно нарушают правила приличия, тишину и спокойствие мирных обывателей.

Автор рисует город, в котором люди ищут освобождения от насилия цивилизации потребления и гламурной официальной культуры. Совершенно не случайно в романе часто упоминается так называемое Какофоническое общество (Cacophony Society). Оно представляет собой «беспорядочно собранную сеть индивидуумов, которых объединяет стремление к получению опыта, лежащего вне рамок общественного «мэйнстрима», через ниспровержение кумиров, шуточные проделки, искусство, исследования, выходящие за рамки общепринятого, и бессмысленное безумие» [6]. Именно по таким принципам и живут любимые герои Паланика (сам он, кстати, также является активным членом этого общества).

В соответствии с принципами Какофонического Общества выполнено большинство романных сцен и зарисовок. Так, например, описание съемок видеоклипа группы «Кавалькада звезд» (или просто КЗ) к песне «Мясник» из «Открытки 1985-го»; рассказ о путешествиях по портлендскому подземелью; о поездке в кафе «Апокалипсис» на «первый обед после ядерной катастрофы» (Открытка 1995-го); реклама уличных гонок [1, 190]; гонки диких кошек [1, 219]; рассказ о костюмированной вечеринке для мопсов в рамках ежегодного паб-марафона «По барам с мопсом» [1, 225], рассказ о Церкви Элвиса [1, 179-180] и т.д.

В духе Какофонического общества дается описание многих вещей в романе. Вот как выглядят, например, машины «преподобного» Чака, одного из портлендских чудаков: «… «форд-торино» 1973 года выпуска, весь обклеенный знаками, предупреждающими о различных опасностях, и раскрашенный желто-черными полосами по типу предупреждающей ленты. К кузову автомобиля прилеплены гильзы от винтовки. Сломанные очки. Часы. Осколки зеркала. Предупреждающие знаки. Плюс к тому – дохлые рыбины и скелеты оленей, выкопанные преподобным Биллом. И ещё – бессчетное количество сосок от детских бутылочек. <…> Тема этого автоколлажа: «Вещи, которые запросто доведут до беды». Сидения обтянуты мехом рыси с чучелами настоящих голов.

Вторая машина преподобного Чака – «Иисус Крайслер» – это «крайслер-ньюпорт-роял», украшенный ржавыми дверными ручками. Гильзами от патронов с картечью. Часами. На крыше красуется ржавая металлическая модель моста «Золотые ворота». Рядом с ней – воздухозаборник турбины, выложенный мозаикой из стразов, стекляшек и зеркальных осколков и похожий на огромную сверкающую корону. Капот оклеен элегантными тиснеными обоями под золотую парчу. На лобовом стекле – пластмассовая фигурка с подсветкой. Лик Иисуса» [1, 180-181].

Художественные принципы и приемы, которыми руководствуется Паланик в данном романе, близки тем принципам, которые выдвигали в свое время концептуалисты, понимавшие искусство и жизнь как арт-деятельность. Вещи в тексте Паланика превращаются в артефакты.

Соединяя воедино разнородные предметы, герой Паланика создает артефакты, идея которых в противопоставлении себя и своего образа жизни обществу, живущему в соответствии с предписаниями системы. Разъезжая таким образом по городу, герой чувствует себя свободным от условностей. Он убежден, что «на таких машинах ездить приятней и проще. Можно нарушать правила, и тебе ничего за это не будет. Можно ехать на красный. Парковаться в неположенном месте. Можно не пропускать никого на перекрестках без светофора» [1, 184]. Вырванные из привычного контекста и помещенные в новый, привычные вещи у Паланика становятся волшебными. Они вырывают человека из унылой, серой обстановки, заставляя окунуться в атмосферу сказки и праздника, снова оказаться в детстве. Почувствовав себя снова ребенком, человек-обыватель раскрепощается, к нему (пусть на мгновение) возвращается способность удивляться и радоваться жизни просто потому, что она есть.

Любимое пространство Паланика – игровое, поскольку игра – единственный (в отличие от других общественных проявлений) вид непродуктивной деятельности, мотив которой заключается не в результатах, а в самом процессе. В ХХ-м веке именно играющий человек обнаруживает свою сущность. Игра для Паланика становится синонимом свободы человека от прагматизма потребительской цивилизации. В игре интересен не результат, а процесс. Именно поэтому он с большим удовольствием приводит в тексте такой игровой проект Какофонического общества как «Буйство Санта Клаусов» (иначе – «Красная волна» или «Красный прилив»), когда «каждый год на Рождество члены различных Какофонических обществ съезжаются в Портленд: народ из Германии, Австрии, Ирландии и из всех штатов Америки, все – в почти одинаковых красных костюмах. Всех зовут Санта Клаус. Нет ни мужчин, ни женщин. Ни старых, ни молодых. Ни белых, ни черных. Более 450 Санта Клаусов съезжаются в город и отрываются на протяжении семидесяти двух часов непрерывного веселья. От караоке до катания на роликах. От политических протестов до уличного театра. От стриптиз-клубов до рождественских гимнов. Они расхаживают по городу, звеня колокольчиками от саней и потрясая бутылками «Windex»…» [1, 201].

Совершенно не случайно, на наш взгляд, в качестве маски выбирается костюм Санта Клауса. Ведь Рождество в Западном мире вообще и в Соединенных Штатах в частности давно перешло из разряда праздников мистических, духовных в разряд календарных, гламурных. Для большинства обывателей оно стало частью потребительской системы ценностей. К этому дню приурочиваются распродажи, его использует целая индустрия, торгующая рождественской символикой. К Рождеству компании планируют увеличение своего товарооборота за счет подарков и т. д. и т. п.

Акции, подобные «Красному приливу» – с одной стороны, осознанный или неосознанный протест против подобного положения вещей, с другой – возможность почувствовать себя другим, на 72 часа выйти из своего привычного облика. Отказавшись от собственной воли стать звеном единого организма. Избавиться от одиночества, почувствовав рядом плечо друга и единомышленника.

Описание противостояния полиции и Санта Клаусов шокирует и ломает привычные представления о положении вещей: «Ситуация патовая: полиция стоит плотной цепью вдоль южной стены центра «Lloyd». Санта Клаусы – на другой стороне улицы лицом к противнику. Стоят, взявшись за руки, вдоль северной ограды парка Холлидей. <…> Санта Клаусы скандируют:

– Йо-хо-хо! Мы не уйдем!

Они «пускают волну». Туда-сюда, из одного конца строя в другой, от угла до угла. Они кричат:

– Быть Санта Клаусом – это не преступление!

Полицейский кричит в мегафон, что «Lloyd Center»- это частная собственность, и всякий Санта, кто перейдет через улицу, тут же отправится в тюрьму. Санта Клаусы кричат:

– Раз, два, три…Счастливого Рождества!

Над полицейскими – плотная линия детей и родителей, приникших к перилам на крытой автостоянке. Ещё только шесть вечера, а на улице уже темно. Темно и довольно холодно, так что видны облачка пара от дыхания людей. На бульваре образовалась пробка. Машины еле ползут. Но никто не сигналит – видимо, от удивления» [1, 202-203].

Нанизывая истории одну за другой, Паланик очень часто руководствуется приемами контраста и парадокса, сопоставляет картины официальной и контр-культур. Так, например, во время открытия ежегодного официального Фестиваля роз в Портленде проводится Парад под звездным небом («Открытка из 1988-го»)– «красочное шествие» «с подсвеченными платформами на колесах, марширующими оркестрами прочими обязательными атрибутами больших уличных шествий. <…> Там также представлен годовой «урожай» принцесс Фестиваля роз. Они все стоят на большой движущейся платформе – все как одна в розовых бальных платьях – и машут зрителям» [1, 102].

В противовес официальной, автор тут же приводит неофициальную ситуацию: герой и его подруга принимают решение выступить с «политическим» заявлением и «выразить категорическое несогласие с мыслью о том, что женщин можно использовать в качестве выставочных экспонатов» [1, 102]. Они тут же решают обрядить бракованный манекен в «розовое шифоновое платье из секонд-хенда «St. Vincent de Paul», что на бульваре Пауэлл» [1, 102] и отправится с ним в открытой машине на парад. Манекен, по их мнению, выглядит великолепно: «Ярды и ярды летящего розового шифона ниспадают подобно ангельским крыльям. На спине платья – отчетливый отпечаток протектора шины, наводящий на мысли об очень зловещем конце изумительной ночи на студенческом балу» [1, 102]. Все это «великолепие» по замыслу героя и его подруги должно будет раскрыть обывателям «подлую сущность Фестиваля роз как института дремучего женофобства и шовинизма» [1, 102-103]

В «Открытке их 1992-го» Паланик вновь возвращается к Фестивалю роз и демонстрирует его обратную, неофициальную сторону. Во время прогулки на велосипеде герой видит те платформы, которые участвовали в Параде, спустя почти сорок восемь часов после их звездного часа: «Ржавые трактора и открытые грузовички тянут их на прицепе по извилистому маршруту по тихим улицам и закоулкам…, где их разберут до следующего фестиваля» [1, 160]. Они уже не так привлекательны как раньше: «Цветы завяли и смялись. Десятки тысяч цветов. <…> Вместо королевы Роз, представителей органов местной власти всех мастей теперь на этих платформах едут какие-то длинноволосые парни, передавая друг другу косяк. Улыбаются, машут руками. Едут немолодые мамаши в спортивных костюмах, с младенцами на руках, в окружении детей постарше. Машут руками. Улицы абсолютно пусты. Некому помахать им в ответ. Теперь вместо оркестров на этих платформах – радиоприемники размером чуть ли не с чемодан. Грохочет зубодробительный рок. Гремит гангста-рэп. Густой сладкий запах увядших цветов мешается с запахом сладких крепленых вин <…> Пахнет подгузниками и марихуаной» [1, 160-161]. В данном эпизоде жизнь поворачивается к герою своей изнаночной стороной.

В романе «Беглецы и бродяги» очень заметна авторская любовь к изображению вещей, на которых лежит отпечаток времени. Их выстраивается целая вереница: старые манекены, старые журналы, двери, люстры, старая мебель, одежда, старые пылесосы, копилки, машины, паровозы и даже бензоколонки. Все они становятся достоянием истории, застывшим временем. Совершенно не случайно все эти вещи помещаются Палаником за стены музеев – хранилищ времени. Именно там они должны быть законсервированы для потомков на века. Размышляя о трансформации времени в постмодернистском искусстве, М. Эпштейн отмечает: «Постмодернизм – теоретически самая изощренная форма захоронения времени под предлогом его сохранения и увековечения в бесчисленных повторах и отсрочках. <…> Поствременье – это остановленное мгновенье, гигантски раздувшийся мыльный пузырь времени, на тонкой пленке которого стилистически играют и отражаются отблески всех прошедших и будущих времен» [2, 85]. Музейные вещи в тексте романа – лишь пародия на вечность. Несмотря на все усилия людей спасти их от смерти, старые вещи покрываются ржавчиной и рассыпаются в пыль.

Особое место занимает в романе образ старого, отслужившего свое корабля. «Открытка из 1989-го» с его историей расположена в самой середине романа. Автор дает довольно подробное описание: «…пароход «Монтерей», позаброшенный и позабытый пассажирский лайнер», «без пассажиров и топлива», «белый корпус покрыт пятнами ржавчины и птичьим пометом. В каютах жарко и пыльно. Когда корабль качается…двери хлопают по всему судну. …на столах в ресторане осталась посуда. На плите в кухне – кастрюли и сковородки. <…> К началу лета эта глыба железа и стали впитала в себя весь жар лета. Корпус не остывает даже по ночам, а внутри там – настоящее пекло…<…>. В танцевальном зале стулья и столики стоят по периметру деревянного танцпола, покоробившегося от жары. Паркет как будто вздымается волнами. В кадках вдоль стен – высохшие пальмы, живые растения, мумифицированные за несколько десятилетий калифорнийской жары. Земля под ними сухая, как тальк. Под ногами хрустят осколки фарфора и винных бокалов. В кухне, где все отделано нержавеющей сталью, остались кастрюли с присохшей едой как минимум тридцатилетней давности» [1, 110].

Мифологема плавания и символика корабля довольно частотны в мировой литературе: «Сказание о старом мореходе» Кольриджа, «Пьяный корабль» А. Рембо, «Труп в трюме» Г. Ибсена, «Моби Дик» Г. Мелвилла и др. В данном контексте образ корабля в романе Паланика представляется глубоко символичным: мертвый корабль, мумифицированный от жары, с больным СПИДом гомосексуалистом на борту. Даже тот факт, что корабль собираются переоборудовать под роскошный круизный лайнер, который будет ходить на Гавайи, в данном контексте выглядит не вполне утешительно.

Подводя итоги, следует сказать, что роман Ч. Паланика «Беглецы и бродяги», несмотря на свой внешний «документализм», имеет довольно развернутую и четко выраженную художественную структуру. Он не только знакомит читателя с личным, авторским Портлендом, но и представляет авторское видение современной потребительской цивилизации. Герои Паланика предстают чудаками, неформалами, которым чужд обывательский дух системы потребления. Противопоставляя себя формальной культуре, они выстраивают собственную жизнь как череду артефактов, которые помогают сохранить свежесть восприятия мира, способность радоваться ему и удивляться. Паланик не идеализирует своих героев, они постоянно становятся объектами авторской иронии.

Вещи в художественном пространстве романа, с одной стороны являются знаками цивилизации (манекены, копилки, пылесосы, паровозы, трамваи, бензоколонки и т. д.), с другой, символизируют собой застывшее время. В романе нет новых вещей, все – старые, наполненные историями. Как и люди, вещи могут иметь несколько ипостасей, зависящих от угла зрения, ситуации и предназначения.



Романы Ч. Паланика неоднозначны и по художественной структуре, и по рецепции, однако все они продиктованы авторским стремлением разобраться в том, что происходит вокруг. Свое авторское кредо он выразил так: «Мне все еще хочется думать, что мир становится лучше. Хотя я знаю, что нет. Мне все еще хочется, чтобы люди вокруг стали лучше, хотя я знаю, что этого никогда не будет. И мне по-прежнему хочется думать, что я могу что-нибудь сделать, чтобы люди и мир все-таки стали лучше» [4]. Роман «Беглецы и бродяги» вносит свой вклад в решение этой проблемы и предлагает нам еще один шанс.
Литература


  1. Паланик Ч. Беглецы и бродяги. М., 2009.

  2. Эштейн М. Знак пробела. М., 2004.

  3. http//fantlab.ru/article 165

  4. www.libo.ru/libo3392.htm/

  5. my.mail.ru/communiti/knigi/tag/%cf.

  6. chemodanov.livejournal.com/2237.www.rinobar.ru/literature/fightclub.php.



1 Ветошкина Галина Александровна – кандидат филологических наук, преподаватель кафедры зарубежной литературы КубГУ