«Сосуд долго пахнет тем, чем его наполнили вначале» Гораций - polpoz.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
«Сосуд долго пахнет тем, чем его наполнили вначале» Гораций - страница №1/2

Лариса Бут

Магия сентября

«Сосуд долго пахнет тем,

чем его наполнили вначале»

Гораций
«Невежество – ночь ума,

ночь безлунная и беззвездная»

Цицерон


I
В детстве мама ласково будила меня по утрам смешным стишком:

«Дети, в школу собирайтесь!

Петушок давно пропел!..»

Нежный призыв доносился откуда-то издалека: «Лялечка, совушка-сова, просыпайся…» И все дальше-дальше удаляясь, мамин голос что-то говорил про птичек, которые уже встали и песенки поют, про котят и щенят, что уже умываются…

Крепкий сон не выпускал меня из своего уютного, сдобного укрытия, а переходное состояние в утренний реальный мир смутно рисовало каждый раз одну и ту же картину: красивый петушок, непременно огненно-рыжий, с красным наглым, трясущимся гребнем, заливается громче школьного звонка, зазывая детишек в школу. Эта смутная явь обратно ввергала в сон, а мамин голос звучал где-то очень далеко своей новой попыткой поднять спящее дитя: «Ляля, вставай, пора! К тебе пришел Дед-Вставай!» И опять новый образ в детском подсознании: кто такой, этот «Вставай»? Размыто рисовалось нечто среднее между Дедом Морозом и Оле-Лукойе… И опять проваливалась… Но уже не так глубоко и сладко… Мешала тусклая картинка: некто, гибрид Деда с петухом, навис надо мной, и одна его часть трясет меня, а другая – трясет своим гребнем-желе и хрипит совсем уже истерично… А мне так не хочется выбираться из-под теплого одеяла и из своего ночного мира – сна.

Хронобиология подводила, мой Лорд ночи бился за меня… И когда ласковые мамины прибаутки оставались недейственными, в ход шло безотказное, хлесткое до вздрагивания… и окончательно вынимавшее меня из долгого цветного сна: «Лариса! В школу опоздаешь!» Ледяной душ – не конкурент этой утренней фразе-пощечине. Наверное, с тех пор не люблю полную форму своего имени, съеживаюсь, как в детстве.

Наступал, наконец, момент, когда «царственная дорога в бессознательное», – как называл сновидения Фрейд,– окончательно обрывалась, а моя восходящая Луна вступала в свои дневные права и на законных основаниях начинала руководить моей маленькой жизнью.

И когда, наконец, мамины усилия венчались успехом и победой света над тьмой, мои глаза открывались, видения петухов и Дедов исчезали, мозг резко просыпался и Меркурий со всеми своими аспектами включался: а диктантов или контрольных сегодня нет? Подъем! Новый день, здравствуй!



«Вставай, бездонная мысль, выходи из глубины моей! Я петух твой и утренние сумерки твои… вставай! Голос мой разбудит тебя! Сотри сон…»

«…как будто наливное яблоко просилось в мою руку, спелое золотое яблоко с холодной, мягкой, бархатистой кожицей, – таким представлялся мне мир… человечески добрым был для меня сегодня мир, на который так зло клевещут!..

И пусть днем поступлю я подобно ему, и пусть его лучшее послужит мне примером…»

...Школу я любила всегда. Люблю до сих пор. Мне нравилось наше здание – серьезное, строгое, основательное, раскинувшееся буквой «П», с длинной основной частью-перекладиной и короткими лапами-отростками по бокам. Помню до сих пор расположение классов, спортзала, учительской. Нравились парадные двери – тяжелые, тугие, будто говорящие: ну-ка, открой нас, потрудись уже сразу, а потом иди дальше, за знаниями. Нравился запах – особый, школьный, пропитанный смешанными ароматами книг, мела, чистых полов в коридорах и вкусным, зовущим духом из буфета. Нравился громкий дребезжащий звонок – дерзкий, когда его не ждешь, и являющийся спасительным джинном, когда, ну очень, нужен. Нравился шум и гвалт на переменах, снующие малыши и деловитые старшеклассники; нравились наши учителя, знакомые, казалось, до родственной близости; нравилась уборщица тетя Маша в бессменном синем сатиновом халате со шваброй; и цветочные горшки на стенах с вьющимися лианами; и черно-коричневые доски, исцарапанные подсказками-долгожителями.

В общем, нравилось все, что включает в себя это важное явление – школа. Наш первый второй дом, наш полудневной приют, место взросления и осознания себя.

Наверное, это ненормально, но я всегда ждала с нетерпением окончания летних каникул и наступления осени.

«Сентябрьский воздух свеж на вкус

И так же звонок, как арбуз…», – озорно писал А.Вознесенский.

Необыкновенный южный сентябрь – с тончайшим ароматом зрелой айвы, со свисающими до земли яблоневыми ветками-дугами в садах, с пышными кустами ярких астр и георгинов. Поистине, бархатные дни – теплые, тихие, ласковые, чарующие сочностью и разнообразием цветов и оттенков мягкой южной осени. Деревья и кустарники завораживают своей необычной радугой – зелень вперемежку с охрой и золотом, чуть-чуть пурпура уже появилось в листве… И горьковато-терпкие запахи – фруктовые, ореховые, цветочные, с примесью дымка от первых осенних костров. И воздух – не тяжелый, густой летний, подернутый маревом зноя, а прозрачный и светлый. Дни и, правда, «как бы хрустальные»…

Мое детство – это запах айвы, яблок, грецких орехов, осенних цветов и школы.



«…и в одно утро поднялся он с зарею, стал перед Солнцем и так говорил к нему: «Великое светило!.. К чему свелось бы твое счастье, если б не было у тебя тех, кому ты светишь!»

«Я хотел бы одарять и наделять их…»

«Я несу людям дар»

…Мои учителя были, как и все люди, разные. Каждый был особым и нес свой образ, но не столько учителя, сколько человека, личности, транслируя на нас свои не только профессиональные знания, но и жизненные приобретения и опыт, накопленные к своему возрасту.

– Смотрим, дети, на глобус, там есть Астрахань – а там растет áрбуз. А áрбуз – что? Правильно, похож на глобус!

Это наш географ-хохол. Уморительный в своей непосредственности, с сочными украинскими речевыми вкраплениями и плохим русским языком. Не давался он ему, видать, с детства. Так и учил, с ошибками. Но в своей географии – Магеллан! Он был славным, любил нас, а мы его. Наверное, нагуалем Иш был наш учитель – мужчина с большим добрым сердцем, любящий детей. Но иногда Ягуар гневался…

– Ага, а теперь смотрим выше. Там – Северный Ледовитый океан. Руденко! Произноси правильно: Ледовитый океан, а не Ядовитый. Вечно ты со своей химией… Опять? Руденко! Ты – дуровитый ученик!

Хохот стоял постоянно. А когда мы особо шумели, он неизменно произносил одну и ту же фразу: «Дети! Сделайте это тихо!»

Но удивительно: несмотря на веселье на уроках, мы любили и знали географию. Наверное, благодаря доброте его энергетики и ясной простоте и искренности отношения к нам.

А вот на уроках английского мы очень любили поговорить по-русски. Слышно, как наша красотка Оля шепчет подруге: «Хочу детей, много, как у Натали Гончаровой – семь!» То ли от урока литературы не отошла еще, то ли Русалочка включилась… Сосед Толик шипит свой комментарий: «Ну, ты загнула! Что-то среди твоих женихов Пушкина с Ланским не наблюдается!»

– Stop talking, please!

Это самая распространенная фраза во время всего обучающего процесса и нашего познания иностранного языка. Можно сказать, базовая. Англичанка наша, Галина Ефимовна, полная (доша вата, явно, 11),рыхлая, болезненная женщина с палкой-костылем, которой она периодически грозила запустить в нас. У нее был, к тому же, то ли хронический насморк, то ли аллергия… на нас. Явно, ее Хирон не в дружбе с Асцендентом или со светилами. Она все время чихала, и мы нестройным хором желали ей:

– Bless you! ( «Будь здоров!»)

Отчихавшись где-то к середине урока, учительница, наконец, просила сообщить ей что-нибудь на английском.

– Ну-ка, Чмырь, как у нас сегодня с домашним чтением? Read, please!

Наш Коля Чмырь русским-то владел в рамках программы для национальных меньшинств, а уж в «англицком» и совсем был слаб. Но после чудовищного прочтения текста на только ему ведомом наречии, он пучил нахальные глаза и вопрошал:

– Галина Ефимовна, я – the best?

– Нет, Чмырь, ты, как всегда, – the worst! Но я не теряю надежду: вдруг, и ты у меня заговоришь на языке Великой Британии?

– Когда, Галина Ефимовна? Школу уж заканчиваем…

– Better late than never! («Лучше позже, чем никогда!»), – подбадривала его англичанка.

Занятия были так причудливы, что в дневнике в графе «название урока» хотелось написать «англо-русский» язык…

Стоило ей отвлечься или выйти, мы дурачились и распевали песенку «за здравие» на все том же «миксе»: « If you want to be здоров – закаляйся, don`t be fright ты докторов, водою cold ты обливайся, if you want to be здоров!»

Она чихала, мы желали ей, потом читали и переводили и опять – по кругу. И весь урок были в напряжении, ожидая, что очередная неправильная грамматическая конструкция или чье-то «нелондонское» произношение спровоцируют ее гнев и полет посоха в нас… Ако бровки хмурила и сучила ногами, подобно Иоанну Грозному! Так и звали ее за глаза – Terrible («Грозная»). С Марсом, видно, неважно было – то ли падший, то ли на Асценденте, то ли сгорел в лучах Солнца, то ли с Плутоном в ссоре…

Знания после такого обучения приобрели соответствующие, если только не считать везунчиков, у кого Меркурий мутабельный и в соединении с Луной. Мы хотели знать язык, говорить на нем, а она маялась недугами, считала дни до пенсии и ухода из школы. Ну что ж, у каждого своя правда…



«Они берут у меня; но затрагиваю ли я их душу?

Целая пропасть лежит между дарить и брать…»

«О послеполуденное время моей жизни! О счастье, предвестник вечера!»

Мои учителя… Немыслимо: столько лет прошло, а помню каждого и не только по имени…

Наша классная руководительница Любовь Ивановна – историчка до мозга костей. Казалось, ее голова занята больше всего проблемами Спарты, Древней Индии, Междуречья и т.п. Сухопарая, строгая, с желтой кожей, как на египетских фресках, нам она казалась ровесницей фараонов. Она любила древность, археологические раскопки, пыль веков, ну и чем толще этот пласт пыли, чем глубже, тем лучше и комфортнее ей было в этой теме. Мы звали ее между собой Пергамент. А вот новая и, особо, новейшая история ее, казалось, вообще не интересовала, и все последние распоряжения партии и правительства, достижения и победы соцлагеря и обострение международной классовой борьбы никак не ввергали ее в профессиональный экстаз. Она без энтузиазма вещала нам на уроках про съезды РСДРП и КПСС, коллективизацию и все последующие несовершенства истории. Вот Древняя Греция, Рим, Византия – другое дело. Здесь она становилась царицей, горели глаза, и даже румянец преображал ее доисторическое лицо.

«Может прийти великий тиран, лукавый изверг, который своей милостью и своей немилостью будет насиловать все прошлое – пока оно не станет для него мостом, знамением, герольдом и криком петуха»

А когда однажды она долго болела, мы большой гурьбой пошли ее навестить. И очень удивились увиденному. Она жила очень скромно и одиноко. Вокруг – лишь стол, диван, шкаф, несколько икон, картин и книги, книги, книги… И ничего из аксессуаров царицы Клеопатры или хотя бы вазочки «а-ля» Древний Китай. Духовность парила в этом жилище… И будто откуда-то тихо слышалась молитва кельтского барда Талейсина – о разуме, знании, силе, истине и любви к Богу…

А сама – стать и порода, прямая спина, идеальные манеры. Увидела нас на пороге, растерялась на миг, но обрадовалась. Домашняя, незнакомая, в халате и в уютных носках, подкашливающая – и такая родная. Засуетилась, стол скатертью покрыла, торт наш нам же и скормила, а чашек было мало, и мы пили чай, отхлебывая друг у друга. Здесь Луна с Венерой навсегда соединились с Сатурном… Да и родилась, наверное, деревом-буком: профессионализм и одиночество были ее спутниками. И совсем она оказалась не Пергаментом, а милой, женственной, немного смущенной и очень одинокой, которой так шло ее имя – Любовь…

«Если бы могли они быть иными, они и хотели бы иначе»

«Много открытой доброты и силы никогда не угадывается: самые драгоценные лакомства не находят лакомок!»

Один из немногих учителей-мужчин – наш физик Виктор Леонидович, Патрон. Типичный представитель сей славной науки. Кроме нее, своей богини, казалось, не интересовался ничем. Вот у кого «пучок» из планет в гороскопе, да и Уран, небось, дважды отрицательный! Чудаковат, далек от быта и всей этой учительской суеты и чепухи – оценок, журналов, педсоветов. Вечно испачканный мелом, неопрятный, со взъерошенной копной волос-пружинок, он был басовитый и нарочито строгий. Любил свою науку, способных учеников и, почему-то, меня. До сих пор не знаю, за что. Наверное, как антипода: аккуратная девочка-отличница, сидит за первой партой, честно внимает, искренне пытается понять своими гуманитарными мозгами, что и куда втыкать, где «плюсы» и «минусы» и почему все же сила действия равна силе противодействия. Но, по секрету, со своей «пятеркой» до сих пор не понимаю, как устроены телефон, телевизор и многое другое. А все физики для меня – гении…

Однажды со мной случилась какая-то неприятность: то ли девичье горе, то ли – не приведи, Господи! – «четверку» получила, но рыдала взахлеб. Забилась в пустой кабинет физики на последнем этаже, который особняком, на отшибе располагался, и горько лила слезы в одиночестве. Но неожиданно из подсобки-лаборатории появился Патрон. Сел рядом, без вопросов, стал меня успокаивать. Он не лез в душу, не расспрашивал ни о чем, он видел: ребенку плохо. Сидел и гладил меня своей мужской тяжелой рукой в слое мела – по голове, по лицу… Что-то тихо и размеренно говорил, пытаясь перейти со своего баса хотя бы на баритон… Гладил и говорил, гладил и говорил… Мне становилось уютно, тепло и спокойно. Слезы постепенно высыхали, он помогал, растирая их по моему лицу своей пахнущей физикой рукой. Потом посмотрел на меня, улыбнулся лукаво и спросил: «Принцесса, а у тебя какой следующий урок? Ты подойди к зеркалу, чуток прихорошись…»

Отражение в зеркале отпугнуло и окончательно отрезвило: я была похожа на заплаканного поседевшего, но абсолютно счастливого дикобраза, который получил большую порцию любви и нежности. Лицо мое было в белесых известковых разводах-рисунках, как у апачей, волосы стояли дыбом, ибо гладил меня мой ласковый уранический утешитель все это время «против шерсти», и моя задорная прическа с челкой была вертикально и прочно припорошена мелом и чем-то еще физическим. Умыл меня, шмыгающую уже больше по привычке, вытер тем же полотенцем, что и руки от мела обмахивал, и отправил на урок, пообещав, что все обязательно будет хорошо.

Тепло осталось на всю жизнь – на лице, на волосах, в сердце. А в конце дневника накануне выпускных экзаменов он мне написал: «Родной, хороший человечек! Стань счастливой!»

«Говорить – это прекрасное безумие: говоря, танцует человек над всеми вещами»

А еще у нас была очень красивая и самая строгая учительница по математике с неженской фамилией Коршун. Глаз нельзя было отвести от этого лица, совершенных линий и пропорций, от красоты яркой, обжигающей. Ну почему итальянские кинорежиссеры-неореалисты не заехали случайно в нашу школу? Мы боялись ее, смущались и любовались ею одновременно. Девочки – из-за оценок и врожденной, тихонько подкрадывающейся женской зависти, ребята – волновались насчет аттестата и из-за включившегося уже мужского самолюбия и нежелания «ударить в грязь лицом» перед красивой и умной женщиной. Вот где явно Меркурий в абсолютной гармонии с Венерой – ум и красота воедино! Всем бы такой секстиль…

Ей хотелось либо служить, либо стараться соответствовать, либо хотя бы эстетически наслаждаться. Каждый выбрал свое. «Красота имеет право на власть, ибо она не требует объяснений» (О.Уальд)

Она была всегда ослепительна и элегантна: стройная брюнетка, одетая, обычно, в красно-черные эффектные наряды – похоже, в ее гороскопе был огненный Асцендент и Венера в Скорпионе. Я записалась на все ее факультативы и в кружок. Нет, не из-за любви к математике – у нас с нею дружеский нейтралитет, – а чтобы восхищаться этим синтезом красоты, ума, женственности и интеллигентности. Конечно же, «пятерки» свои законные я получила…

Но какой болью потом отозвалось в нас известие о ее дальнейшей судьбе и о сложной личной драме. Уже после нашего выпуска она, довольно поздно, родила девочек-двойняшек, ее бросил муж, и учительница вынуждена была уйти из школы на завод, где работала в самом тяжелом и вредном цехе, чтобы выжить и вырастить своих детей. Что это – прохождение пятой стадии «удары судьбы»? время кармической проверки? фатальность рожденного в день затмения? Драдха вместо Италии. Красота чаще тяжелое бремя и плата…

«Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым»

«Я люблю того, чья душа расточается,…кто постоянно дарит и не хочет беречь себя»

«Все самое трудное берет на себя выносливый дух»

Биологию нам преподавала милая и очень энергичная женщина-живчик, с глазами-бусинами, с цепкостью, грацией и повадками сразу нескольких животных. Она была дамой без возраста – наверное, Меркурий восходящий мажорно с Солнцем встретился. И, думаю, Уран близко к Асценденту расположился – так импульсивна и непредсказуема бывала учительница-ураган. Звали ее Валентина Дмитриевна, но мы почему-то называли ее Шушера. Почему – точно не помню, наверное, за ее беззаветную любовь ко всему животному населению планеты. Она обожала хомяков, енотов, бобров, всех грызунов и даже крыс. Да что там! Инфузории-туфельки ей были милее отдельных обезьяноподобных учеников! В каждом зверьке она старалась отыскать человеческие черты. И наоборот. Это нам и не нравилось. И все ее как-то тянуло в своих аналогиях к мелким гадам. Нет, чтобы нашего мощного Серегу со львом или барсом каким-нибудь сравнить, так нет же! Развесит свои картинки-пособия на доске и просит отвечающего найти общее между нами, в общем, вполне homo sapiens, и ее тушканчиками, мышами и подобной мелкой тварью. Ее тянуло к зооминимализму, а мы себя периодически ощущали подопытными Шариковыми-грызунами. Псевдонаучное исследовательское отношение к нам, конечно, удручало, но за ее фонтанирующий задор, искреннюю и такую обезоруживающе-беззаветную любовь к «братьям младшим» мы частично прощали ей наш «филиал зоопарка» и нечеловеческие аналогии. Но она ж за идею болела! «Своих» к нам подтянуть пыталась, хотя отдельные «наши» не умнее «ее» подопечных бывали. Мы, как продвинутые животные, ей нравились, и она регулярно проявляла слабость всех учителей, считающих свой предмет главным, и таскала нас по музеям, зоопаркам и даже циркам. Мы терпели: трогательная любовь ко всему живому не может оставить равнодушными даже противных пубертатных подростков и манерных девиц средних классов.



«Глупец, ты не знаешь людей! Перестают знать людей, когда живут среди них: слишком много напускного во всех людях…»

«Ибо глупость добрых неисповедима…»

«Трудно жить с людьми, ибо так трудно хранить молчание»

Ну и не могу не вспомнить мою самую любимую учительницу русского языка и литературы Аллу Васильевну. Педагог-любовь. Но любовь более к своему предмету, чем к детям. Казалось, она жила по принципу: кому надо – возьмет, слышащие да услышат, а «отсутствие присутствия» отдельных учеников ее не особо интересовало.

Но уж тем, кто слушал и слышал ее, кто хотел много знать, читать, правильно говорить и хорошо писать, отдавалась сполна. Она царила! Богиня словесности, рассказывая, к примеру, о Пушкине, читала его известное стихотворение так, что мы не только представляли эту кружку няни, но и составляли, практически, компанию ее горюющему воспитаннику. Сердцу ж станет веселей!

Мы умирали вместе с юношей Мцыри в саду, «где цвели акаций белых два куста»…

Горевали с Герасимом и хотели приютить детей подземелья. А чеховский «многоуважаемый шкап» так и остался в нашей лексике надолго и именно в этом звучании, потому что ей нравилось.

Алла Васильевна ходила в своих тонких каблучках на изящных щиколотках, была красноречива и общительна. Асцендент в ее карте, вероятнее всего, стоял в Весах или Близнецах, и только воздушная Венера в мажорных аспектах с Юпитером могла ей подарить столько красивых летящих платьев – голубых, сиреневых, розовых, лиловых…

У нее была семья и муж – еще одно из несомненных ее достоинств, и ведал он в то время структурой распределения подписных изданий, практически, советский книжный магнат, всемогущий человек. Она меня любила, и в качестве поощрения я пользовалась этим волшебством – возможностью выкупать свежие, пахнущие типографией, книги-мечты.

Но на уроках я периодически злоупотребляла ее отношением – позволяла себе вторить ей, когда известное и знакомое рвалось наружу, хотелось добавить и дополнить. И сама же про себя говорила: учитесь властвовать собой! Но не просто ведь – с Луной-бегуньей…



«Не опьяняет ли нас Луна?»

Она относилась к моему энтузиазму по-разному: то с восторгом (вот-де, любуйтесь, мое детище!), то с раздражением («Лариса, не мешай вести урок! Не все еще записали и запомнили!») Но однажды, то ли разозлившись, то ли решив меня проучить, то ли просто уставшая была, она отреагировала неожиданно на мою очередную реплику: «Ну, раз ты знаешь эту тему, иди к доске и веди урок!» И уселась. А я пошла и провела. Потом она частенько прибегала к этой новой форме-соучастию.

И отдельная тема – мои наиболее удачные сочинения. Это были ее праздники. Она устраивала в учительской насильные литературные чтения. Радостная, спешащая поделиться восторгом, она не понимала, зачем это физруку надо идти в зал и почему он хватает мяч на самом интересном месте. Застывший ненадолго географ с рулонами карт подмышкой тоже пытался улизнуть «с этой широты». А женщины-педагоги были более терпимы и обреченно прослушивали опусы любимой ученицы А.В. вприкуску с чаем, но обязаны были в конце восхититься. И если вдруг это не происходило вовремя или без должных эмоциональных красок, она вращала глазами круче Вассы Железновой и подсказывала им: «Блестяще, не так ли?»

А.В. была необыкновенной. И так мечтала дойти с нами до Фолкнера, а мы блуждали в длинных предложениях Толстого…

Она проходила меж рядами, как блоковская незнакомка, маня нас за собой, одаряя собой, шлейфом своих духов, своей любовью к литературе, к языку, к искусству, к высокому… И, наверное, тогда маленькая девочка поняла: хочу быть, как она – так много знать, так умно говорить, так тонко чувствовать, так красиво ходить и фантастически пахнуть. И так глубоко понимать Человека – будь то Сатин, Каренина, Раскольников, Онегин… Или сосед по парте.

«Я люблю того, кто живет для познания»

«Я люблю того, кто…исполняет всегда еще больше, чем обещает»

«Я люблю того, кто свободен духом и свободен сердцем…»

следующая страница >>