Реферат по литературе на тему: николай степанович гумилев жизнь и личность (1886 1921) Выполнил(а): Учени(к/ца) ХХ «Х» класса школы - polpoz.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Реферат по литературе на тему: николай степанович гумилев жизнь и личность (1886 - страница №1/1




Николай Гумилев Жизнь и личность

Реферат по литературе на тему: НИКОЛАЙ СТЕПАНОВИЧ ГУМИЛЕВ Жизнь и личность (1886 – 1921) Выполнил(а): Учени(к/ца) ХХ «Х» класса …….. школы №ХХХ ……………………………….. Москва 1999 год Николай Степанович Гумилев родился 3(15) апреля 1886 года вКронштадте, где его отец, Степан Яковлевич, окончивший гимназию в Рязани иМосковский университет по медицинскому факультету, служил корабельнымврачом. По некоторым сведениям, семья отца происходила из духовного звания,чему косвенным подтверждением может служить фамилия (от латинского словаhumilis, "смиренный"), но дед поэта, Яков Степанович, был помещиком,владельцем небольшого имения Березки в Рязанской губернии, где семьяГумилевых иногда проводила лето. Б. П. Козьмин, не указывая источника,говорит, что юный Н. С. Гумилев, увлекавшийся тогда социализмом и читавшийМаркса (он был в то время Тифлисским гимназистом - значит, это было между1901 и 1903 годами), занимался агитацией среди мельников, и это вызвалоосложнения с губернатором Березки были позднее проданы, и на место ихкуплено небольшое имение под Петербургом. Мать Гумилева, Анна Ивановна, урожденная Львова, сестра адмирала Л. И.Львова, была второй женой С. Я. и на двадцать с лишним лет моложе своегомужа. У поэта был старший брат Дмитрий и единокровная сестра Александра, взамужестве Сверчкова. Мать пережила обоих сыновей, но точный год ее смертине установлен. Гумилев был еще ребенком, когда отец его вышел в отставку и семьяпереселилась в Царское Село. Свое образование Гумилев начал дома, а потомучился в гимназии Гуревича, но в 1900 году семья переехала в Тифлис, и онпоступил в 4-й класс 2-й гимназии, а потом перевелся в 1-ю. Но пребывание вТифлисе было недолгим. В 1903 году семья вернулась в Царское Село, и поэтпоступил в 7-й класс Николаевской Царскосельской гимназии, директоромкоторой в то время был и до 1906 года оставался известный поэт ИннокентийФедорович Анненский. Последнему обычно приписывается большое влияние напоэтическое развитие Гумилева, который во всяком случае очень высоко ставилАнненского как поэта. По-видимому, писать стихи (и рассказы) Гумилев началочень рано, когда ему было всего восемь лет. Первое появление его в печатиотносится к тому времени, когда семья жила в Тифлисе: 8 сентября 1902 годав газете "Тифлисский Листок" было напечатано его стихотворение "Я в лесбежал из городов..." (стихотворение это не было нами, к сожалению,разыскано). По всем данным, учился Гумилев плоховато, особенно по математике, игимназию кончил поздно, только в 1906 воду. Зато еще за год до окончаниягимназии он выпустил свой первый сборник стихов под названием "Путьконквистадоров", с эпиграфом из едва ли многим тогда известного, авпоследствии столь знаменитого французского писателя Андрэ Жида, которогоон, очевидно, читал в подлиннике. Об этом первом сборнике юношеских стиховГумилева Валерий Брюсов писал в "Весах", что он полон "перепевов иподражаний" и повторяет все основные заповеди декадентства, пора жившиесвоей смелостью и новизной на Западе лет за двадцать, а в России лет задесять до того (как раз за десять лет до выхода книги Гумилева сам Брюсовпроизвел сенсацию, выпустив свои сборнички "Русские символисты"). Все жеБрюсов счел нужным добавить: "Но в книге есть и несколько прекрасныхстихов, действительно удачных образов. Предположим, что она только путьнового конквистадора и что его победы и завоевания впереди". Сам Гумилевникогда больше не переиздавал "Путь конквистадоров" и, смотря на эту книгу,очевидно, как на грех молодости, при счете своих сборников стихов опускалее (поэтому "Чужое небо" он назвал в 1912 году третьей книгой стихов, тогдакак на самом деле она была четвертой). Из биографических данных о Гумилеве неясно, что он делал сразу поокончании гимназии. А. А. Гумилева, упомянув, что ее муж, окончив гимназию,по желанию отца поступил в Морской Корпус и был одно лето в плавании,прибавляет: "А поэт по настоянию отца должен был поступить в университет",и дальше говорит, что он решил уехать в Париж и учиться в Сорбонне.Согласно словарю Козьмина, Гумилев поступил в Петербургский университет ужегораздо позднее, в 1912 году, занимался старо-французской литературой наромано-германском отделении, но курса не кончил. В Париж же ондействительно уехал и провел заграницей 1907-1908 годы, слушая в Сорбоннелекции по французской литературе. В Париже Гумилев вздумал издавать небольшой литературный журнал подназванием "Сириус", в котором печатал собственные стихи и рассказы подпсевдонимами "Анатолий Грант" и "К-о", а также и первые стихи АнныАндреевны Горенко, ставшей вскоре его женой и прославившейся под именемАнны Ахматовой – они были знакомы еще по Царскому Селу. В одной из памятоко Гумилеве, написанной вскоре после его смерти, цитируется письмо Ахматовойк неизвестному лицу, написанное из Киева и датированное 13 марта 1907 года,где она писала: "Зачем Гумилев взялся за "Сириус"? Это меня удивляет иприводит в необычайно веселое настроение. Сколько несчастиев наш Миколаперенес и все понапрасну! Вы заметили, что сотрудники почти все так жеизвестны и почтенны, как я? Я думаю что нашло на Гумилева затмение отГоспода. Бывает". К сожалению, даже в Париже оказалось невозможно найтикомплект "Сириуса" (всего вышло три тоненьких номера журнала), и изнапечатанного там Гумилевым мы имеем возможность дать в настоящем изданиилишь одно стихотворение и часть одной "поэмы в прозе". Были ли в журналекакие-нибудь другие сотрудники кроме Ахматовой и скрывавшегося под разнымипсевдонимами Гумилева, остается неясным. В Париже же в 1908 году Гумилев выпустил свою вторую книгу стихов -"Романтические цветы". Из Парижа он еще в 1907 году совершил свое первоепутешествие в Африку. По-видимому, путешествие это было предпринятонаперекор воле отца, по крайней мере вот как пишет об этом А. А. Гумилева:Об этой своей мечте [поехать в Африку]... поэт написал отцу, но отецкатегорически заявил, что ни денег, ни его благословения на такое (по темвременам) "экстравагантное путешествие" он не получит до окончанияуниверситета. Тем не менее Коля, не взирая ни на что, в 1907 году пустилсяв путь, сэкономив необходимые средства из ежемесячной родительской получки. Впоследствии поэт с восторгом рассказывал обо всем виденном: - как онночевал в трюме парохода вместе с пилигримами, как разделял с ними ихскудную трапезу, как был арестован в Трувилле за попытку пробраться напароход и проехать "зайцем". От родителей это путешествие скрывалось, и ониузнали о нем лишь пост-фактум. Поэт заранее написал письма родителям, и егодрузья аккуратно каждые десять дней отправляли их из Парижа. В 1908 году Гумилев вернулся в Россию. Теперь у него уже былонекоторое литературное имя. О вышедших в Париже "Романтических цветах"написал опять в "Весах" (1908, № 3, стр. 77-78) Брюсов. В этой книге онувидел большой шаг вперед по сравнению с "Путем". Он писал: ... видишь, чтоавтор много и упорно работал над своим стихом. Не осталось и следов прежнейнебрежности размеров, неряшливости рифм, неточности образов. Стихи Н.Гумилева теперь красивы, изящны, и большей частью интересны по форме;теперь он резко и определенно вычерчивает свои образы и с большойпродуманностью и изысканностью выбирает эпитеты. Часто рука ему ещеизменяет, [но?] он - серьезный работник, который понимает, чего хочет, иумеет достигать, чего добивается. В период между 1908 и 1910 гг. Гумилев завязывает литературныезнакомства и входит в литературную жизнь столицы. Живя в Царском Селе, онмного общается с И. Ф. Анненским. В 1909 году знакомится с С. К. Маковскими знакомит последнего с Анненским, который на короткое время становитсяодним из столпов основываемого Маковским журнала "Аполлон". Журнал началвыходить в октябре 1909 года, а 30 ноября того же года Анненский внезапноумер от разрыва сердца на Царскосельском вокзале в Петербурге. Сам Гумилевс самого же начала стал одним из главных помощников Маковского по журналу,деятельнейшим его сотрудником и присяжным поэтическим критиком. Из года вгод он печатал в "Аполлоне" свои "Письма о русской поэзии". Лишь иногда егов этой роли сменяли другие, например Вячеслав Иванов и М. А. Кузмин, а вгоды войны, когда он был на фронте - Георгий Иванов. Весной 1910 года умер отец Гумилева, давно уже тяжело болевший. Анесколько позже в том же году, 25-го апреля, Гумилев женился на АннеАндреевне Горенко. После свадьбы молодые уехали в Париж. Осенью того жегода Гумилев предпринял новое путешествие в Африку, побывав на этот раз всамых малодоступных местах Абиссинии. В 1910 же году вышла третья книгастихов Гумилева, доставившая ему широкую известность - "Жемчуга". Книгу этуГумилев посвятил Брюсову, назвав его своим учителем. В рецензии,напечатанной в "Русской Мысли" (1910, кн. 7), сам Брюсов писал по поводу"Жемчугов", что поэзия Гумилева живет в мире воображаемом и почтипризрачном. Он как-то чуждается современности, он сам создает для себястраны и населяет их им самим сотворенными существами: людьми, зверями,демонами. В этих странах - можно сказать, в этих мирах, - явленияподчиняются не обычным законам природы, но новым, которым повелелсуществовать поэт; и люди в них живут и действуют не по законам обычнойпсихологии, но по странным, необъяснимым капризам, подсказываемым авторомсуфлером. К 1910-1912 гг. относятся воспоминания о Гумилеве г-жи В. Неведомской.Она и ее молодой муж были владельцами имения Подобино, старого дворянскогогнезда в шести верстах от гораздо более скромного Слепнева, где Гумилев иего жена проводили лето после возвращения из свадебного путешествия .В этолето Неведомские познакомились с ними и встречались чуть не ежедневно.Неведомская вспоминает о том, как изобретателен был Гумилев в выдумыванииразных игр. Пользуясь довольно большой конюшней Неведомских, он придумалигру в "цирк". Николай Степанович ездить верхом, собственно говоря, неумел, но у него было полное отсутствие страха. Он садился на любую лошадь,становился на седло и проделывал самые головоломные упражнения. Высотабарьера его никогда не останавливала, и он не раз падал вместе с лошадью. Вцирковую программу входили также танцы на канате, хождение колесом и т. д.Ахматова выступала как "женщина-змея": гибкость у нее была удивительная -она легко закладывала ногу за шею, касалась затылком пяток, сохраняя привсем этом строгое лицо послушницы. Сам Гумилев, как директор цирка,выступал в прадедушкином фраке и цилиндре, извлеченных из сундука начердаке. Помню, раз мы заехали кавалькадой человека десять в соседний уезд,где нас не знали. Дело было в Петровки, в сенокос. Крестьяне обступили наси стали расспрашивать - кто мы такие? Гумилев, не задумываясь, ответил, чтомы бродячий цирк и едем на ярмарку в соседний уездный город даватьпредставление. Крестьяне попросили нас показать наше искусство, и мыпроделали перед ними всю нашу "программу". Публика пришла в восторг, и кто-то начал собирать медяки в нашу пользу. Тут мы смутились и поспешноисчезли. В 1911 году у Гумилевых родился сын Лев. К этому же году относитсярождение Цеха Поэтов, - литературной организации, первоначальнообъединявшей очень разнообразных поэтов (в нее входили и Блоки ВячеславИванов), но вскоре давшей толчок к возникновению акмеизма, который, каклитературное течение, противопоставил себя символизму. Здесь не местоговорить об этом подробно. Напомним только, что к 1910 году относитсязнаменитый спор о символизме. В созданном при "Аполлоне" ОбществеРевнителей Художественного Слова были прочитаны доклады о символизмеВячеслава Иванова и Александра Блока. Оба эти доклады были напечатаны в № 8"Аполлона" (1910 г.). А в следующем номере появился короткий и язвительныйответ на них В. Я. Брюсова, озаглавленный "О речи рабской, в защитупоэзии". Внутри символизма наметился кризис, и два с лишним года спустя настраницах того нее "Аполлона" (1913, № 1) Гумилев и Сергей Городецкий встатьях носивших характер литературных манифестов провозгласили идущий насмену символизму акмеизм или адамизм. Гумилев стал признанным вождемакмеизма (который одновременно противопоставил себя и народившемусянезадолго до того футуризму), а "Аполлон" его органом. Цех Поэтовпревратился в организацию поэтов-акмеистов, и при нем возник небольшойжурнальчик "Гиперборей", выходивший в 1912 - 1913 гг., и издательство тогоже имени. Провозглашенный Гумилевым акмеизм в его собственном творчестве всегополнее и отчетливее выразился в вышедшей именно в это время (1912 г.)сборнике "Чужое небо", куда Гумилев включил и четыре стихотворения ТеофиляГотье, одного из четырех поэтов - весьма друг на друга непохожих – которыхакмеисты провозгласили своими образцами. Одно из четырех стихотворенийГотье, вошедших в "Чужое небо" ("Искусство"), может рассматриваться каксвоего рода кредо акмеизма. Через два тода После этого Гумилев выпустилцелый том переводов из Готье - "Эмали и камеи" (1914 г.). Хотя С. К.Маковский в своем этюде о Гумилеве и говорит, что недостаточное знакомствос французским языком иногда и подводило Гумилева в этих переводах, другойзнаток французской литературы, сам ставший французским эссеистом икритиком, покойный А. Я. Левинсон, писал в некрологе Гумилева: Мне донынекажется лучшим памятником этой поры в жизни Гумилева бесценный перевод"Эмалей и камей", поистине чудо перевоплощения в облик любимого им Готье.Нельзя представить, при коренной разнице в стихосложении французском ирусском, в естественном ритме и артикуляции обоих языков, болееразительного впечатления тождественности обоих текстов. И не подумайте, чтостоль полной аналогии возможно достигнуть лишь обдуманностью исовершенством фактуры, выработанностью ремесла; тут нужно постижение болееглубокое, поэтическое братство с иностранным стихотворцам. В эти годы, предшествовавшие мировой войне, Гумилев жил интенсивнойжизнью: "Аполлон", Цех Поэтов, "Гиперборей", литературные встречи на башнеу Вячеслава Иванова, ночные сборища в "Бродячей Собаке", о которых хорошосказала в своих стихах Анна Ахматова и рассказал в "Петербургских зимах"Георгий Иванов. Но и не только это, а и поездка ,в Италию в 1912 году,плодом которой явился ряд стихотворений, первоначально напечатанных в"Русской Мысли" П. Б. Струве (постоянными сотрудниками которой в эти годыстали и Гумилев и Ахматова) и в других журналах, а потом вошедших большейчастью в книгу "Колчан"; и новое путешествие в 1913 году в Африку, на этотраз обставленное как научная экспедиция, с поручением от Академии Наук (вэтом путешествии Гумилева сопровождал его семнадцатилетний племянник,Николай Леонидович Сверчков). Об этом путешествии в Африку (а может бытьотчасти и о прежних) Гумилев писал в напечатанных впервые в "Аполлоне""Пятистопных ямбах": Но проходили месяцы, обратно Я плыл и увозил клыки слонов, Картины абиссинских мастеров, Меха пантер - мне нравились их пятна – И то, что прежде было непонятно, Презренье к миру и усталость снов. О своих охотничьих подвигах в Африке Гумилев рассказал в очерке,который будет включен в последний том нашего Собрания сочинений, вместе сдругой прозой Гумилева. "Пятистопные ямбы" - одно из самых личных иавтобиографических стихотворений Гумилева, который до того поражал своей"объективностью, своей "безличностью" в стихах. Полные горечи строки в этих"Ямбах" явно обращены к А. А. Ахматовой и обнаруживают наметившуюся к этомувремени в их отношениях глубокую и неисправимую трещину: Я знаю, жизнь не удалась... и ты, Ты, для кого искал я на Леванте Нетленный пурпур королевских мантий, Я проиграл тебя, как Дамаянти Когда-то проиграл безумный Наль. Взлетели кости, звонкие как сталь, Упали кости - и была печаль. Сказала ты, задумчивая, строго: - "Я верила, любила слишком много, А ухожу, не веря, не любя, И пред лицом Всевидящего Бога, Быть может самое себя губя, Навек я отрекаюсь от тебя". – Твоих волос не смел поцеловать я, Ни даже сжать холодных, тонких рук. Я сам себе был гадок, как паук, Меня пугал и мучил каждый звук. И ты ушла в простом и темном платье, Похожая на древнее Распятье. Об этой личной драме Гумилева не пришло еще время говорить иначе каксловами его собственных стихов: мы не знаем всех ее перипетий, и еще живаА. А. Ахматова, не сказавшая о ней в печати ничего. Из отдельных событий в жизни Гумилева в этот предвоенный период -период, о котором много вспоминали его литературные друзья - можноупомянуть его дуэль с Максимилианом Волошиным, связанную с выдуманнойВолошиным "Черубиной де Габриак" и ее стихами. Об этой дуэли - вызовпроизошел в студии художника А. Я. Головина при большом скоплении гостей -рассказал довольно подробно С. К. Маковский (см. его книгу "На ПарнасеСеребряного Века"), а мне о ней рассказывал также бывший свидетелем вызоваБ. В. Анреп. Всему этому был положен конец в июле 1914 года, когда в далекомСараеве раздался выстрел Гавриила • Принципа, а затем всю Европу охватилпожар войны, и с него началась та трагическая эпоха, которую мы переживаемпо ею пору. Патриотический порыв тогда охватил все русское общество. Но едва ли неединственный среди сколько-нибудь видных русских писателей, Гумилевотозвался на обрушившуюся на страну войну действенно, и почти тотчас же (24-го августа) записался в добровольцы. Он сам, в позднейшей версии ужеупоминавшихся "Пятистопных ямбов", сказал об этом всего лучше: И в реве человеческой толпы, В гуденьи проезжающих орудий, В немолчном зове боевой трубы Я вдруг услышал песнь моей судьбы И побежал, куда бежали люди, Покорно повторяя: буди, буди. Солдаты громко пели, и слова Невнятны были, сердце их ловило: - "Скорей вперед! Могила так могила! Нам ложем будет свежая трава, А пологом - зеленая листва, Союзником - архангельская сила". – Так сладко эта песнь лилась, маня, Что я пошел, и приняли меня И дали мне винтовку и коня, И поле, полное врагов могучих, Гудящих грозно бомб и пуль певучих, И небо в молнийных и рдяных тучах. И счастием душа обожжена С тех самых пор; веселием полна И ясностью, и мудростью, о Боге Со звездами беседует она, Глас Бога слышит в воинской тревоге И Божьими зовет свои дороги. В нескольких стихотворениях Гумилева о войне, вошедших в сборник"Колчан" (1916) - едва ли не лучших во всей "военной" поэзии в русскойлитературе :- сказалось не только романтически-патриотическое, но и глубокорелигиозное восприятие Гумилевым войны. Говоря в своем уже цитированномнекрологе Гумилева об его отношении к войне, А. Я. Левинсон писал: Войну онпринял с простотою совершенной, с прямолинейной горячностью. Он был,пожалуй, одним из тех немногих людей в России, чью душу война застала внаибольшей боевой готовности. Патриотизм его был столь же безоговорочен,как безоблачно было его религиозное исповедание. Я не видел человека,природе которого было бы более чуждо сомнение, как совершенно, редкостночужд был ему и юмор. Ум его, догматический и упрямый, не ведал никакойдвойственности. Н. А. Оцуп в своем предисловии к "Избранному" Гумилева (Париж, 1959)отметил близость военных стихов Гумилева к стихам французскогокатолического поэта Шарля Пеги, который так же религиозно воспринял войну ибыл убит на фронте в 1914 году. В приложении к настоящему очерку читатель найдет "Послужной описок"Гумилева. В нем в голых фактах и казенных формулах запечатлены военнаястрада и героический подвиг Гумилева. Два солдатских Георгия на протяжениипервых пятнадцати месяцев войны сами говорят за себя. Сам Гумилев,поэтически воссоздавая и переживая заново свою жизнь в замечательномстихотворении "Память" (которое читатель найдет во втором томе нашегособрания) так сказал об этом: Знал он муки голода и жажды, Сон тревожный, бесконечный путь, Но святой Георгий тронул дважды Пулею нетронутую грудь. В годы войны Гумилев выбыл из литературной среды и жизни и пересталписать "Письма о русской поэзии" для "Аполлона" (зато в утреннем изданиигазеты "Биржевые Ведомости" одно время печатались его "Запискикавалериста"). Из его послужного списка вытекает, что до 1916 года он ниразу не был даже в отпуску. Но в 1916 году он провел в Петербурге несколькомесяцев, будучи откомандирован для держания офицерского экзамена приНиколаевском кавалерийском училище. Экзамена этого Гумилев почему-то невыдержал и производства в следующий после прапорщика чин так и не получил. В январе 1918 года Гумилев покинул Париж и перебрался в Лондон. У негобыло, невидимому, серьезное намерение отправиться на месопотамский фронт исражаться в английской армии. В Лондоне он запасся у некоего Арунделя дельРе, который позднее был преподавателем итальянского языка в Оксфордскомуниверситете (я встречался с ним в бытность мою студентом там, но, ксожалению, и понятия не имел о том, что он знавал Гумилева), письмами китальянским писателям и журналистам (в том числе к знаменитому ДжованниПапини) - на случай, если ему придется по пути задержаться в Италии: письмаэти сохранились в записных книжках в моем архиве. Возможно, что к отправкеГумилева на Ближний Восток встретились какие-то препятствия с английскойстороны вследствие того, что к тому времени Россия выбыла из войны. Приотъезде из Парижа Гумилев был обеспечен жалованьем по апрель 1918 года, атакже средствами на возвращение в Россию. Думал ли он серьезно о том, чтобыостаться в Англии, мы не знаем. Едва ли, хотя в феврале 1918 года он,повидимому, сделал попытку приискать себе работу в Лондоне. Из этойпопытки, очевидно, ничего не вышло. Гумилев покинул Лондон в апреле 1918года: среди его лондонских бумаг сохранился датированный 10 апреля счет закомнату, которую он занимал в скромной гостинице неподалеку от БританскогоМузея и теперешнего здания Лондонского университета, на Guilford StreetВернуться тогда в Россию можно было лишь кружным путем - через Мурманск:. Вмае 1918 года Гумилев уже был в революционном Петрограде. В этом же году состоялся его развод с А А. Ахматовой, а в следующемгоду он женился на Анне Николаевне Энгельгардт, дочери профессора-ориенталиста, которую С. К. Маковский охарактеризовал, как "хорошенькую, ноумственно незначительную девушку". В 1920 году у Гумилевых, по словам А. А.Гумилевой, родилась дочь Елена. О ее судьбе, как и о судьбе ее матери, мненикогда не приходилось встречать никаких упоминаний. Что касается сына А.А. Ахматовой, то он в тридцатых годах стяжал себе репутацию талантливогомолодого историка, причем специальностью своей он как будто выбрал историюСредней Азии. Позднее, при обстоятельствах до сих пор до конца невыясненных, он был арестован и сослан. Совсем недавню в журнале "Новый Мир"(1961, № 12) среди напечатанных там писем покойного А. А. Фадеева былонапечатано и его обращение в советскую Главную военную прокуратуру,помеченное 2 марта 1956 года, то есть за два месяца до самоубийстваФадеева. Фадеев направлял :в прокуратуру письмо А. А. Ахматовой и просил"ускорить рассмотрение дела" ее сына, указывая, что "в справедливости егоизоляции сомневаются известные круги научной и писательской интеллигенции".Свое обращение Фадеев заканчивал следующими словами: При разбирательстведела Л. Н. Гумилева необходимо также учесть, что (несмотря на то, что емубыло всего 9 лет, когда его отца Н. Гумилева уже не стало) он, Лев Гумилев,как сын Н. Гумилева и А. Ахматовой всегда мог представить "удобный"материал для всех карьеристских и враждебных элементов для возведения нанего любых обвинений. Думаю, что есть полная возможность разобраться в егоделе объективно. Хотя к другим тут же напечатанным письмам неким С. Преображенским даныпояснительные комментарии, это в известном смысле беспримерное обращениеФадеева, которое он подписал своим званием депутата Верховного Совета СССР,оставлено без всякого пояснения. Известно, однако, что вскоре после этогоЛ. Н. Гумилев был освобожден из "изоляции" (как деликатно выразился Фадеев)и стал работать в азиатском отделе Эрмитажа. В 1960 году ИнститутомВостоковедения при Академии Наук СССР был выпущен солидный труд Л. Н.Гумилева по истории ранних гуннов ("Хунну: Средняя Азия в древниевремена"). Но в 1961 г. Заграницу дошли слухи (может быть, и неверные) оновом аресте Л. Н. Гумилева. Вернувшись в Советскую Россию, Н. С. Гумилев окунулся в тогдашнююгорячечную литературную атмосферу революционного Петрограда. Как многиедругие писатели, он стал вести занятия и читать лекции в Институте ИсторииИскусств и в разных возникших тогда студиях - в "Живом Слове", в студииБалтфлота, в Пролеткульте. Он принял также близкое участие в редакционнойколлегии издательства "Всемирная Литература", основанного по почину М.Горького, и вместе с А. А. Блоком и М. Л. Лозинским стал одним изредакторов поэтической серии. Под его редакцией в 1919 году и позже быливыпущены "Поэма о старом моряке" С. Кольриджа в его, Гумилева, переводе,"Баллады" Роберта Саути (предисловие и часть переводов принадлежалиГумилеву) и "Баллады о Робин Гуде" (часть переводов тоже принадлежалаГумилеву; предисловие было написано Горьким). В переводе Гумилева с его жекоротким предисловием и введением ассириолога В. К. Шилейко, который сталвторым мужем А. А. Ахматовой, был выпущен также вавилонский эпос оГильгамеше. Вместе с Ф. Д. Батюшковым и К. И. Чуковским Гумилев составилкнигу о принципах художественного перевода. В 1918 году, вскоре послевозвращения в Россию, он задумал переиздать некоторые из своих доре-волюционных сборников стихов: появились новые, пересмотренные издания"Романтических цветов" и "Жемчугов"; были объявлены, но не вышли "Чужоенебо" и "Колчан". В том же году вышел шестой сборник стихов Гумилева"Костер", содержавший стихи 1916-1917 гг., а также африканская поэма "Мик"и уже упоминавшийся "Фарфоровый павильон". Годы 1919 и 1920 были годами,когда издательская деятельность почти полностью приостановилась, а в 1921году вышли два последних прижизненных сборника стихов Гумилева - "Шатер"(стихи об Африке) и "Огненный столп". Кроме того Гумилев активно участвовал и в литературной политике.Вместе с Н. Оцупом, Г. Ивановым и Г. Адамовичем он возродил Цех Поэтов,который должен был быть "беспартийным", не чисто акмеистским, но ряд поэтовотказался в него войти, а Ходасевич кончил тем, что ушел. Уход Ходасевичабыл отчасти связан с тем, что в петербургском отделении ВсероссийскогоСоюза Поэтов произошел переворот и на место Блока председателем был выбранГумилев. В связи с этим много и весьма противоречиво писалось о враждебныхотношениях между Гумилевым и Блоком в эти последние два года жизни обоих,но эта страница литературной истории до сих пор остается до конца нераскрытой, и касаться этого вопроса здесь не место. Гумилев с самого начала не скрывал своего отрицательного отношения кбольшевицкому режиму. А. Я. Левинсон, встречавшийся с ним во "ВсемирнойЛитературе", где их на два с лишком года объединил "общий. труд насаждениядуховной культуры Запада на развалинах русской жизни", так вспоминал обэтом времени в 1922 году: Кто испытал "культурную" работу в Совдепии, знаетвсю горечь бесполезных усилий, всю обреченность борьбы с звериной враждойхозяев жизни, но все же этой великодушной иллюзией мы жили в эти годы,уповая, что Байрон и Флобер, проникающие в массы хотя бы во славубольшевицкого "блеффа", плодотворно потрясут не одну душу. Я смог оценитьтогда обширность знаний Гумилева в области европейской поэзии,необыкновенную напряженность и добротность его работы, а особенно егопедагогический дар. "Студия Всемирной Литературы" была его главнойкафедрой; здесь отчеканивал он правила своей поэтики, которой охотнопридавал форму "заповедей"... В общественном нашем быту, ограниченномзаседаниями редакции, он с чрезвычайной резкостью и бесстрашием отстаивалдостоинство писателя. Мечтал даже во имя попранных наших прерогатив инеотъемлемых прав духа апеллировать ко всем писателям Запада; ждал оттудаспасения и защиты. О политике он почти не говорил: раз навсегда снегодованием и брезгливостью отвергнутый режим как бы не существовал длянего. Едва ли правильно думать, как утверждали многие, что дело было в"наивном" и несколько старомодном, традиционном монархизме Гумилева.Отрицательное отношение к новому режиму было общим тогда для значительнойчасти русского интеллигентного общества, и оно особенно усилилось послерепрессий, последовавших за покушением на Ленина и убийством Урицкого,совершенным поэтом Леонидом Каннегиссером. Но многими тогда овладел истрах. Гумилева от многих отличали его мужество, его неустрашимость, еговлечение к риску и тяга к действенности. Так же как неверно, думается,изображать Гумилева как наивного (или наивничающего) монархиста, так женеправильно думать, что в так называемый заговор Таганцева он оказалсязамешанным более или менее случайно. Нет оснований думать, что Гумилеввернулся весной 1918 года в Россию с сознательным намерением вложиться вконтрреволюционную борьбу, но есть все основания полагать, что, будь он вРоссии в конце 1917 года, он оказался бы в рядах Белого Движения. Точнойроди Гумилева в Таганцевском деле мы не знаем, и о самом этом деле известноеще далеко недостаточно. Но мы знаем, что с одним из руководителей"заговора", профессором - государствоведом Н. И. Лазаревским, Гумилев былзнаком еще до отъезда из России в 1917 году. Гумилев был арестован 3-го августа 1921 года, за четыре дня до смертиА. А. Блока. И В. Ф. Ходасевич, и Г. В. Иванов в своих воспоминанияхговорят, что в гибели Гумилева сыграл роль какой-то провокатор. По словамХодасевича, этот провокатор был привезен из Москвы их общим другом,которого Ходасевич характеризует как человека большого таланта и большоголегкомыслия, который "жил... как птица небесная, говорил – что Бог на душуположит" и к которому провокаторы и шпионы "так и льнули". Гумилеву"провокатор", называвший себя начинающим поэтом, молодой, приятный вобхождении, щедрый на подарки, очень понравился, и они стали частовидеться. Горький говорил потом, что показания этого человека фигурировалив гумилевском деле и что он был "подослан". Г. Иванов связывал провокаторас поездкой Гумилева в Крым летом 1921 года в поезде адмирала Немица и такописывал его: "Он был высок, тонок, с веселым взглядом и открытым юношескимлицом. Носил имя известной морской семьи и сам был моряком - был произведенв мичманы незадолго до революции. Вдобавок к этим располагающим свойствам,этот 'приятный во всех отношениях' молодой человек писал стихи, оченьнедурно подражая Гумилеву". По словам Иванова, "провокатор был точно позаказу сделан, чтобы расположить к себе Гумилева". Хотя в рассказе. Ивановаесть подробности, которых нет у Ходасевича, похоже, что речь идет об одноми том же человеке. Ходасевич же оставил наиболее подробный и точный рассказ о последнихчасах, проведенных Гумилевым на свободе. Он писал в своих воспоминаниях: Вконце лета я стал собираться в .деревню на отдых. В среду, 3-го августа,мне предстояло уехать. Вечером накануне отъезда пошел я проститься кое скем из соседей по Дому Искусств. Уже часов в десять постучался к Гумилеву.Он был дома, отдыхал после лекции. Мы были в хороших отношениях, нокороткости между нами не было. И вот, как два с половиной года тому назадменя удивил слишком официальный прием со стороны Гумилева, так теперь я незнал, чему приписать необычайную живость, с которой он обрадовался моемуприходу. Он выказал какую-то особую даже теплоту, ему как будто бы и вообщене свойственную. Мне нужно было еще зайти к баронессе В. И. Икскуль, жившейэтажом ниже. Но каждый раз, когда я подымался уйти, Гумилев начиналупрашивать: "Посидите еще". Так я и не попал к Варваре Ивановне, просидев уГумилева часов до двух ночи. Он был на редкость весел. Говорил много, наразные темы. Мне почему-то запомнился только его рассказ о пребывании вцарскосельском лазарете, о государыне Александре Феодоровне и великихкняжнах. Потом Гумилев стал меня уверять, что ему суждено прожить оченьдолго - "по крайней мере до девяноста лет". Он все повторял: - Непременнодо девяноста лет, уж никак не меньше. До тех пор собирался написать кипукниг. Упрекал меня: - Вот, мы однолетки с вами, а поглядите: я, право, надесять лет молочке. Это все потому, что я люблю молодежь. Я со своимистудистками в жмурки играю - и сегодня играл. И потому непременно проживудо девяноста лет, а вы через пять лет скиснете. И он, хохоча, показывалмне, как через пять лет я буду, сгорбившись, волочить ноги, и как он будетвыступать "молодцом". Прощаясь, я попросил разрешения принести ему наследующий день кое-какие вещи на сохранение. Когда на утро, в условленныйчас, я с вещами подошел к дверям Гумилева, мне на стук никто не ответил. Встоловой служитель Ефим сообщил, что ночью Гумилева арестовали и увезли.Итак, я был последним, кто видел его на воле. В его преувеличенной радостимоему приходу, должно быть, было предчувствие, что после меня он уже никогоне увидит. О том, что последовало за арестом, есть несколько рассказов, но всеони из вторых или третьих рук. Георгий Иванов рассказывает о том, как смелодержал себя Гумилев на допросах и как мужественно он умер. Оцуп этирассказы называет рассказами "таинственных очевидцев", прибавляя: "и без ихсвидетельства нам, друзьям покойного, было ясно, что Гумилев умер достойносвоей славы мужественного и стойкого человека". Оцуп входил в группучетырех человек, которые, узнав об аресте Гумилева и о том, что его невыпускают, на похоронах Блока - сговорились идти в Чеку и просить о выпускеарестованного на поруки Академии Наук, "Всемирной Литературы" и другихорганизаций, не очень "благонадежных", говорит Оцуп, но к которым в самуюпоследнюю минуту прибавили и благонадежный Пролеткульт. В эту группувходили еще непременный секретарь Академии Наук С. Ф. Ольденбург, известныйкритик А. Л. Волынский и журналист Н. М. РОЛКОВЫССКИЙ. Они не только ничегоне добились, но и ничего не узнали. Им сказали, что Гумилев арестован за"должностное преступление". Когда на это последовало замечание, что Гумилевни на какой должности не состоял, председатель петербургской Чеки проявил,по словам Оцупа, неудовольствие, что с ним спорят, и сказал: "Пока ничегоне могу сказать. Позвоните в среду. Во всяком случае ни один волос с головыГумилева не упадет". В среду, когда Оцуп позвонил, ему ответили: "Ага, этопо поводу Гумилева, завтра узнаете".* После этого Оцуп и молодой поэт Р.бросились искать Гумилева по всем тюрьмам. На Шпалерной им сказали, чтоГумилев ночью был взят на Гороховую. По словам Оцупа, в тот же вечерпредседатель Чеки на закрытом заседании Петербургского Совета сделал докладо расстреле осужденных по делу Таганцева. Как дату расстрела Гумилеваразные источники называют и 23, и 24, и 25, и 27 августа. Сообщение о "делеТаганцева" и список осужденных по нему и расстрелянных был напечатан в"Петроградской Правде" только 1-го сентября. Когда был приведен висполнение приговор, в сообщении не было сказано, но дата постанов ленияПетроградской Губернской Чрезвычайной Комиссии о расстреле была дана как 24августа. Список расстрелянных "активных участников заговора в Петрограде"(в этой фразе заключалось указание на то, что заговором якобы руководилиэмигранты в Финляндии и Париже)* содержал 61 имя. Об одном из трех лиц,возглавлявших комитет "Петроградской Боевой Организации", бывшем офицереЮрии Павловиче Германе, было сказано, что он оказал вооруженноесопротивление при аресте на границе Финляндии и был убит. Гумилевфигурировал в списке под №30, и о нем было сказано в этом длиннейшемофициальном сообщении: Гумилев Николай Степанович, 33 лет, б. дворянин,филолог, поэт, член коллегии "Изд-во Всемирная Литература", беспартийный,б. офицер. Участник Петроградской Боевой Организации, активно содействовалсоставлению прокламации контрреволюционного содержания, обещал связать сорганизацией в момент восстания группу интеллигентов, которая активнопримет участие в восстании, получал от организации деньги на техническиенадобности. В числе расстрелянных было довольно много представителей интеллигенции(сенатор В. Н. Таганцев и его 26-летняя жена, профессор и сенатор Н. И.Лазаревский, кн. К. Д. Туманов, профессор-технолог М. М. Тихвинский, геологВ. М. Козловский, скульптор кн. С. А. Ухтомский и мн. др.). Но наряду сними и с офицерами (главным образом морскими) было несколько матросов, побольшей части участников кронштадтского восстания в том же году, крестьян,мещан и рабочих. В списке фигурировало 16 женщин; большая часть ихобвинялась как активные соучастницы мужей. Но был и один случай, когда 25-летний участник заговора ("беспартийный, крестьянин, слесарь" - сказанобыло в официальном сообщении) был назван "прямым соучастником в делахжены". В воспоминаниях о Гумилеве не раз цитировалась фраза из письма его кжене из тюрьмы: "Не беспокойся обо мне. Я здоров, пишу стихи и играю вшахматы". Упоминалось также, что в тюрьме перед смертью Гумилев читалГомера и Евангелие. Написанные Гумилевым в тюрьме стихи не дошли до нас.Они были вероятно конфискованы Чекой и, может быть - кто знает? -сохранились в архиве этого зловещего учреждения. И Гумилев - первый вистории русской литературы большой поэт, место погребения которого даженеизвестно. Как сказала в своем стихотворении о нем Ирина Одоевцева: И нет на его могиле Ни холма, ни креста - ничего. В самое последнее время имя Гумилева стало снова упоминаться всоветской печати. В "Литературной Газете" в феврале 1962 года известныйкритик В. Перцов писал о том, что у многих молодых советских поэтов"последнего призыва" чувствуется "обостренное внимание к творчеству такихпоэтов, как Иннокентий Анненский, О. Мандельштам, Н. Гумилев". Упоминая отом, что советский читатель недавно получил стихи Марины Цветаевой (аАнненского он получил еще до того), советский критик как бы намекал, чтотеперь очередь за Мандельштамом и Гумилевым. Другой, не менее известныйсоветский критик, Корнелий Зелинский, в прошлом сам принадлежавший кпоэтическому авангарду, в статье, пока что напечатанной, правда, только виностранном издании, называл Гумилева прекрасным поэтом и проводилпараллель между ним, участником контрреволюционного заговора, и французскимпоэтом Андрэ Шенье, гильотинированным якобинцами. В этих словах тоже можнобыло усмотреть намек на то, что пора снять запрет с Гумилева. Март 1962 г. Глеб Струве Сноски:1) Г. Месняев "Возрождение" 1961-62 гг. (№№ 118 и cл.) "В панцыре железном".2) Э. Голлерба х. Из воспоминаний о Н. С. Гумилеве. "Новая Русская Книга" (Берлин), 1922, № 7, стр. 38.3) "Современные Записки", 1922, № 9.4) Письмо Льдова и посланные им Гумилеву стихи напечатаны мною в статье "Неизданные материалы для биографии Гумилева и истории литературных течений" ("Опыты", Нью Йорк, № 1, 1953, стр. 181-190).5) "О раскрытии в Петрограде заговора против советской власти", "Петроградская Правда", № 181, Г сентября 1921 г.-----------------------[pic]