Рассказ опубликован в берлинском еженедельнике "Русское эхо" 1924 - polpoz.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Анализ рассказа А. П. Чехова 1 33.27kb.
Рассказом «В больнице Журден», который был опубликован в сборнике... 7 1462.37kb.
Средства массовой информации за 12-13 декабря 2011 года Федеральные... 1 557.39kb.
Эта Декларация, получившая название Женевской, была одобрена в следующем... 1 58.43kb.
Конспект занятия по развитию речи в старшей группе по программе «Тропинки»... 1 38.12kb.
«Слово о полку Игореве» как мифопоэтическое осмысление русской истории» 1 75.81kb.
Город Хаапсалу Хаапсалу (старое русское название – Гапсаль) 1 7.6kb.
Урока «Рассказ Л. С. Петрушевской 1 111.5kb.
Грустное эхо звезды полей 1 228.07kb.
Опубликован: Российская газета, n 174, 03. 09. 2003 1 30.28kb.
План проведения кинофестиваля «Эхо Казанского международного фестиваля... 1 78.95kb.
В качестве моделей для новой выставки были выбраны героини самого... 1 45.95kb.
1. На доске выписаны n последовательных натуральных чисел 1 46.11kb.

Рассказ опубликован в берлинском еженедельнике "Русское эхо" 1924 - страница №1/1

Top of Form

Оцените этот текст:

Bottom of Form

Top of Form





Bottom of Form

Владимир Набоков. Удар крыла


---------------------------------------------------------------

Рассказ опубликован в берлинском еженедельнике "Русское эхо" (1924,

No1) под псевдонимом В.Сирин В 1996 году перепечатан журналом "Звезда"

(No11).

OCR & spellcheck: Антон Бондаренко.



---------------------------------------------------------------

Когда одна лыжа гнутым концом найдет на другую, то валишься впе­ред:

жгучий снег забирается за рукава, и очень трудно встать. Керн, дав­но на

лыжах не бегавший, сразу вспотел. Чувствуя легкое головокруже­ние, он

сдернул шерстяную шапку, щекотавшую ему уши; смахнул с ре­сниц влажные

искры.


Весело и лазурно было перед шестиярусной гостиницей. В сиянии

стояли бесплотные деревья. По плечам снеговых холмов рассыпались

бесчисленные лыжные следы, что теневые волосы. А кругом -- неслась в

небо и в небе вольно вспыхивала -- исполинская белизна.

Керн, скрипя лыжами, взбирался по скату. Заметя ширину его плеч,

конский профиль и крепкий лоск на скулах, его приняла за своеземца та

англичанка, с которой он познакомился вчера, в третий день приезда. Изабель

-- летучая Изабель -- так называла ее толпа гладких и матовых молодых людей

аргентинского пошиба, всюду сновавших за ней, в баль­ном зале гостиницы, на

мягких лестницах и по снежным скатам в игре искристой пыли...

Облик у нее был легкий и стремительный, рот такой яркий, что,

каза­лось, Творец, набрав в ладонь жаркого кармина, горстью хватил ее по

нижней части лица. В пушистых глазах летала усмешка. Крылом торчал испанский

гребень в крутой волне волос -- черных с атласным отливом. Такой видел ее

Керн вчера, когда глуховатый гул гонга вызвал ее к обеду из комнаты No 35. И

то, что они были соседи, причем номер ее комнаты

был числом его лет, и то, что в столовой за длинным табль-д'от она

сиде­ла против него -- высокая, веселая, в черном открытом платье, с черной

полоской шелка вокруг голой шеи, -- все это показалось Керну таким

значительным, что прояснилась на время тусклая тоска, вот уже полгода

тяготевшая над ним.

Изабель первая заговорила, и он не удивился: жизнь в этой огромной

гостинице, одиноко горящей в провале гор, билась пьяно и легко после мертвых

лет войны; к тому же ей, Изабель, все было дозволено -- и ко­сой удар

ресниц, и смех, запевший в голосе, когда она сказала, передавая Керну

пепельницу:

-- Мы с вами, кажется, единственные англичане здесь... -- И добавила,

пригнув к столу прозрачное плечо, схваченное черной ленточкой: -- ... не

считая, конечно, полдюжины старушек -- и вон того, с воротнич­ком задом

наперед...

Керн отвечал:

- Вы ошибаетесь. У меня родины нет. Правда, я пробыл много лет в

Лондоне. А кроме того...

Утром, на следующий день, он почувствовал вдруг, после полугода

привычного равнодушия, как приятно войти в оглушительный конус ле­дяного

душа. В девять часов, плотно и толково позавтракав, он захрустел лыжами по

рыжему песку, которым посыпался голый блеск дорожки пе­ред крыльцом

гостиницы. Взобравшись по снежному скату -- утиными шагами, как полагается

лыжнику, -- он увидел среди клетчатых рейтуз и горящих лиц -- Изабель.

Она поздоровалась с ним по-английски: одним взмахом улыбки. Ее лыжи

отливали оливковым золотом. Снег облепил сложные ремни, де­ржавшие ступни ее

ног, не по-женски сильных, стройных в крепких са­погах и в плотных обмотках.

Лиловая тень скользнула за ней по насту, когда, непринужденно заложив руки в

карманы кожаной куртки и слегка выставив вперед левую лыжу, она понеслась

вниз по скату, все быстрее, в развевающемся шарфе, в струях снежной пыли.

Затем на полном ходу она круто завернула, гибко согнув одно колено, и снова

выпрямилась и понеслась дальше, мимо елок, мимо бирюзовой площадки катка.

Двое юношей в расписных свэтерах и знаменитый шведский спортсмен с

тер­ракотовым лицом и бесцветными, назад зачесанными волосами пролете­ли

вслед за ней.

Немного позже Керн снова встретил ее, близ голубой дорожки, по которой

с легким грохотом мелькали люди -- шерстяные лягушки, нич­ком на плоских

санках. Изабель, блеснув лыжами, скрылась за поворот сугроба -- и когда

Керн, стыдясь своих неловких движений, догнал ее в мягкой ложбине, среди

ветвей, овеянных серебром, она поиграла пальца­ми в воздухе и, потаптывая

лыжами, побежала дальше. Керн постоял в лиловых тенях, и внезапно знакомым

ужасом пахнула на него тишина. Кружева ветвей в эмалевом воздухе стыли, как

в страшной сказке. Странными игрушками показались ему и деревья, и узорные

тени, и лы­жи его. Он почувствовал, что устал, что натер себе пятку, и,

зацепляя торчавшие ветви, он повернул назад. По гладкой бирюзе реяли

механи­ческие бегуны. Дальше, на снежном скате, терракотовый швед помогал

встать на ноги длинному господину в роговых очках, облепленных сне­гом. Тот

барахтался в сверкающей пыли, словно неуклюжая птица. Как отломанное крыло,

лыжа, сорвавшись с ноги, <быстро стекала по скату.

Вернувшись к себе в номер, Керн переоделся, и когда загудели тупые

раскаты гонга, позвонил и велел подать себе холодного ростбифа, виног­раду и

флягу "кианти".

Он ощущал в плечах, в ляжках ноющую ломоту.

"Вольно мне было бегать за ней, -- подумал он, усмехнувшись в нос. --

Человек прикручивает к ногам пару досок и наслаждается зако­ном притяжения.

Это смешно".

Около четырех он спустился в просторную читальню, где оранжевым жаром

дышала пасть камина и в глубоких кожаных креслах невидимые люди вытягивали

ноги из-под завес распахнутых газет. На длинном ду­бовом столе валялась куча

журналов, полных туалетных объявлений, танцовщиц и парламентских цилиндров.

Керн отыскал рваный номер "Татлера" за июнь прошлого года и долго

разглядывал в нем улыбку той женщины, которая в продолжение семи лет была

его женой. Вспомнил ее мертвое лицо, ставшее таким холодным и крепким, --

письма, найден­ные в шкатулке.

Оттолкнул журнал, скрипнув ногтем по лоснистой странице.

Затем, тяжело двигая плечами и сопя короткой трубкой, он прошел на

огромную крытую веранду, где зябко играл оркестр и люди в ярких шарфах пили

крепкий чай, готовые снова лететь на мороз, на скаты, что гудящим блеском

били в широкие стекла. Ищущими глазами он оглядел веранду. Чей-то любопытный

взгляд кольнул его, как игла, задевшая зуб­ной нерв. Он круто повернул

обратно.


В биллиардной, куда он боком вошел, упруго надавив дубовую дверь, --

Монфиори, бледный, рыжий человечек, признающий только библию и карамболи,

пригнулся к изумрудному сукну и целился в шар, взад и вперед скользя кием.

Керн на днях познакомился с ним, и тот сразу осыпал его цитатами из

священного писания. Он говорил, что пи­шет большой труд, в котором

доказывает, что если особым образом вникнуть в книгу Иова, то тогда... -- но

дальше Керн не слушал, так как вдруг обратил внимание на уши своего

собеседника -- острые, набитые канареечной пылью и с рыжим пушком на

кончиках.

Чокнулись, разбежались шары. Монфиори, подняв брови, предложил партию.

У него были грустные, слегка выпуклые глаза, какие бывают у коз.

Керн согласился было, даже потер кончик кия мелком, но, внезапно ощутив

волну дикой скуки, от которой ныло под ложечкой и шумело в ушах, он сослался

на ломоту в локте и, мимоходом взглянув в окно на сахарное сияние гор,

вернулся в читальню.

Там, закинув ногу за ногу и вздрагивая лаковым башмаком, он снова

разглядывал жемчужно-серый снимок -- детские глаза и теневые губы лондонской

красавицы -- его покойной жены. В первую ночь после воль­ной смерти ее он

пошел за женщиной, которая улыбнулась ему на углу туманной улицы; мстил

Богу, любви, судьбе.

А теперь эта Изабель с красным всплеском вместо рта. Если бы мож­но

было...


Он сжал зубы; заходили мускулы крепких скул. Вся прошлая жизнь

представилась ему зыбким рядом разноцветных ширм, которыми он ог­раждался от

космических сквозняков. Изабель -- последний яркий лос­куток. Сколько их

было уже, шелковых тряпок этих, как он силился за­навесить ими черный

провал! Путешествия, книги в нежных переплетах, семилетняя восторженная

любовь. Они вздувались, лоскутки эти, от внешнего ветра, рвались, спадали

один за другим. А провала не скрыть, бездна дышит, всасывает. Это он понял,

когда сыщик в замшевых пер­чатках...

Керн почувствовал, что раскачивается взад и вперед и что какая-то

бледная барышня с розовыми бровями смотрит на него из-за журнала. Он взял

"Тайме" со стола, распахнул исполинские листы. Бумажное по­крывало над

бездной. Люди выдумывают преступления, музеи, игры только для того, чтобы

скрыться от неизвестного, от головокружительно­го неба. И теперь эта

Изабель...

Откинув газету, он потер лоб огромным кулаком и снова заметил на себе

чей-то удивленный взгляд. Тогда он медленно вышел из комнаты, мимо читавших

ног, мимо оранжевой пасти камина. Заблудился в звон­ких коридорах, попал в

какую-то залу, где в паркете отражались белые ножки выгнутых стульев и

висела на стене широкая картина: Вильгельм Телль, пронзающий яблоко на

голове сына; затем долго разглядывал свое бритое тяжелое лицо, кровавые

ниточки на белках, клетчатый бант гал­стука -- в зеркале, блиставшем в

светлой уборной, где музыкально жур­чала вода и плавал в фарфоровой глубине

кем-то брошенный золотой окурок.

А за окнами гасли и синели снега. Нежно зацветало небо. Лопасти

вращающихся дверей у входа в гулкий вестибюль медленно поблескива­ли,

впуская облака пара и фыркающих ярколицых людей, уставших от снежных игр.

Лестницы дышали шагами, возгласами, смехом. Затем гос­тиница замерла:

переодевались к обеду.

Керн, смутно задремавший в кресле, в сумерках комнаты, был разбу­жен

гудением гонга. Радуясь внезапной бодрости, он зажег свет, вставил запонки в

манжеты свежей крахмальной рубашки, вытянул плоские чер­ные штаны из-под

скрипнувшего пресса. Через пять минут, чувствуя прохладную легкость,

плотность волос на темени, каждую линию своих отчетливых одежд, он спустился

в столовую.

Изабель не было. Подали суп, рыбу -- она не являлась.

Керн с отвращением оглядел матовых юношей, кирпичное лицо ста­рухи с

мушкой, скрывавшей прыщ, человечка с козьими глазами -- и хмуро уставился на

кудрявую пирамидку гиацинтов в зеленом горшке.

Она явилась только тогда, когда в зале, где висел Вильгельм Телль,

застучали и завыли негритянские инструменты.

От нее пахнуло морозом и духами. Волосы казались влажными. Что-то в ее

лице поразило Керна.

Она ярко улыбнулась, поправляя на прозрачном плече черную лен­точку.

-- Я, знаете, только что пришла домой. Едва успела переодеться и

проглотить сандвич. Керн спросил:

-- Неужели вы до сих пор на лыжах бегали? Ведь совершенно темно. Она

посмотрела на него в упор, и Керн понял, что поразило его: гла­за; они

сияли, словно опушенные инеем.

Изабель тихо заскользила по голубиным гласным английской речи:

-- Конечно. Было удивительно. Я в темноте носилась по скатам, взле­тала

с выступов. Прямо в звезды.

-- Вы могли убиться, -- сказал Керн. Она повторила, пушисто щурясь:

-- Прямо в звезды, -- и добавила, сверкнув голой ключицей: -- А те­перь

я хочу танцевать...

В зале трещал и подпевал негритянский оркестр. Цветисто плыли японские

фонари. На носках, то быстрыми, то замирающими шагами, прижав ладонь к ее

ладони, Керн тесно наступал на Изабель. Шаг -- и упиралась в него ее

стройная нога, шаг -- и она упруго ему уступала. Душистый холод ее волос

щекотал ему висок, под ребром правой руки он ощущал гибкие переливы ее

оголенной спины. Не дыша, входил он в звуковые провалы, снова скользил с

такта на такт... Кругом проплывали напряженные лица угловатых пар,

развратно-рассеянные глаза. И туск­лое пение струн перебивалось

постукиванием варварских молоточков.

Музыка ускорилась, вздулась, затрещала и смолкла. Все останови­лись,

затем захлопали в ладони, требуя продолжения того же танца. Но музыканты

решили передохнуть.

Керн, вынув из-за манжеты платок и вытирая лоб, последовал за Иза­бель,

которая, раскачивая черный веер, пошла к дверям. Они рядом сели на ступеньке

широкой лестницы.

Изабель, не глядя на него, сказала:

-- Простите... Мне казалось, что я все еще в снегах, в звездах. Я да­же

не заметила, кто вы и хорошо ли танцуете.

Керн глухо взглянул на нее -- и точно: она была погружена в свои

сияющие думы, в думы, неведомые ему.

На ступеньке пониже сидел юноша в очень узком жакете и костлявая

барышня с родинкой на лопатке. Когда снова запела музыка, юноша при­гласил

Изабель на бостон. Керну пришлось танцевать с костлявой ба­рышней. От нее

кисловато пахло лавандой. По зале расплелись цветные бумажные ленты,

опутывали танцующих. Один из музыкантов налепил себе белые усы, и Керну

почему-то стало стыдно за него. Когда танец кончился, он, бросив свою даму,

метнулся отыскивать Изабель. Ее нигде не было, ни в буфете, ни на лестнице.

"Кончено. Спать", -- кратко подумал Керн.

У себя в комнате, перед тем как лечь, он отвернул занавеску, без мысли

поглядел' в ночь. Перед гостиницей на темном снегу лежали отра­жения окон.

Вдали металлические вершины гор плавали в гробовом сия­нии.

Ему показалось, что он заглянул в смерть. Плотно сдвинул складки так,

чтобы ни единый ночной луч не втекал в комнату. Но, выключив свет, он с

постели заметил, что блестит край стеклянной полочки. Тогда он встал и долго

возился у окна, проклиная лунные брызги. Пол был хо­лоден, как мрамор.

Когда Керн закрыл глаза, распустив поясок пижамы, под ним потекли

скользкие скаты, -- и гулко застучало сердце, словно весь день молчало, а

теперь воспользовалось тишиной. Ему страшно стало слушать этот стук.

Вспомнил, как однажды, с женой, он проходил в очень ветреный день мимо

мясной лавки, и на крюке качалась туша, глухо бухала об сте­ну. Вот как

сердце его теперь. А жена щурилась от ветра, придерживая широкую шляпу, и

говорила, что море и ветер сводят ее с ума, что надо уехать, надо уехать...

Керн перевалился на другой бок, -- осторожно, -- чтобы не лопнула грудь

от выпуклых ударов.

Нельзя так дальше, пробормотал он в подушку, с тоской подобрав но­ги.

Полежал на спине, глядя в потолок, где тускло белели пробившиеся лучи, --

как ребра.

Когда он опять зажмурился, поплыли перед ним тихие искры, затем

прозрачные спирали, которые раскручивались бесконечно. Мелькнули снежные

глаза и огненный рот Изабель -- и опять искры, спирали. Серд­це на миг

сжалось в острый комок; раздулось, бухнуло.

"Нельзя так дальше, я с ума схожу. Вместо будущего -- черная сте­на.

Ничего нет".

Ему почудилось, что бумажные ленты скользят у него по лицу. Тонко

шуршат и рвутся. И японские фонари текут цветной зыбью в паркете. Он

танцует, наступает.

"Только бы вот разжать, распахнуть ее... А затем..." И смерть ему

представилась гладким сном, мягким падением. Ни мыслей, ни сердцебиения, ни

ломоты.

Лунные ребра на потолке незаметно переменили место. По коридору тихо



простучали шаги, где-то щелкнула задвижка, пролетел легкий зво­нок -- и

опять шаги, разные: бормотание шагов, лепет шагов...

"Это, значит, кончился бал", -- подумал Керн. Перевернул душную

подушку.


Теперь стыла кругом громадная тишина. Только сердце раскачива­лось,

тугое и тяжкое. Керн нащупал на ночном столике графин, глотнул из горлышка.

Ледяная струйка обожгла шею, ключицу.

Он стал припоминать снотворные средства: вообразил волны, равно­мерно

набегающие на берег. Затем пухлых серых овец, медленно перека­тывающихся

через плетень. Одна овца, вторая, третья...

"А в соседней комнате спит Изабель, -- подумал Керн, -- спит Иза­бель,

в желтой пижаме, вероятно. Ей желтое идет. Испанский цвет. Если бы я поскреб

ногтем по стене, она бы услышала. Ох, эти перебои..."

Он заснул в ту минуту, когда стал решать про себя, стоит ли зажечь

лампу и почитать что-нибудь. На кресле валяется французский роман. Костяной

нож скользит, режет страницы. Одну, вторую...

Он проснулся посреди комнаты -- проснулся от чувства невыносимо­го

ужаса. Ужас сшиб его с постели. Приснилось, что стена, у которой стоит

кровать, стала медленно на него валиться -- и вот он отскочил с судорожным

выдохом.


Ощупью Керн стал отыскивать изголовье и, найдя его, тотчас бы за­снул

опять, если бы не звук, раздавшийся за стеной. Он не сразу понял, откуда

звук этот исходит, -- и оттого, что он напряг слух, его сознание, которое

скользнуло было по склону сна, круто прояснилось. Звук повто­рился: дзынь --

и густой перелив гитарных струн.

Керн вспомнил: ведь в соседнем номере Изабель. Тотчас, как бы

от­кликнувшись его мысли, за стеной легко прокатился ее смех. Дважды, трижды

дрогнула и рассыпалась гитара. И затем прозвучал и затих странный,

отрывистый лай.

Керн, сидя на постели, изумленно вслушивался. Нелепая картина

представилась ему: Изабель с гитарой и громадный дог, глядящий снизу на нее

-- блаженными глазами. Он приложил ухо к холодной стене. Лай лязгнул опять,

гитара брякнула, как от щелчка, и волнами заходил непо­нятный шорох, словно

там, в соседней комнате, заклубился широкий ве­тер. Шорох вытянулся в тихий

свист, -- и ночь снова налилась тишиной. Затем стукнула рама: Изабель

запирала окно.

"Неугомонная, -- подумал он, -- пес, гитара, морозные сквозняки".

Теперь все было тихо. Изабель, выпроводив звуки, игравшие у нее по

комнате, вероятно легла -- спит.

-- К черту! Ничего не понимаю. Ничего нет у меня. К черту, к чер­ту, --

простонал Керн, зарываясь в подушку. Свинцовая усталость сжи­мала ему виски.

В ногах была тоска, невыносимые мурашки. Долго он скри­пел в темноте, тяжело

переваливаясь. Лучи на потолке давно потухли.

II

На следующий день Изабель появилась только за вторым завтраком. С утра



небо слепило белизной, солнце походило на луну; затем по­шел медленный

отвесный снег. Частые хлопья, как мушки на белой вуа­ли, занавесили вид на

горы, отяжелевшие елки, помутившуюся бирюзу катка. Крупные и мягкие снежинки

шуршали по стеклам окон, падали, падали, без конца. Если долго на них

смотреть, начинало казаться, что вся гостиница тихо плывет вверх.

-- Я так вчера устала, -- говорила Изабель, обращаясь к своему сосе­ду,

молодому человеку с высоким оливковым лбом и стрельчатыми гла­зами, -- так

устала, что решила понежиться в постели.

-- Вид у вас сегодня оглушительный, -- протянул молодой человек с

экзотической любезностью.

Она насмешливо раздула ноздри. Керн, посмотрев на нее через гиацинты,

сказал холодно:

-- А я не знал, мисс Изабель, что у вас в комнате собака, а также и

гитара.


Ему показалось, что ее пушистые глаза еще более сузились -- от ве­терка

смущения. Затем она вспыхнула улыбкой: кармин и слоновая кость.

-- Вы вчера слишком долго гуляли под музыку, мистер Керн, -- отве­чала

она, и оливковый юноша и человечек, признававший только библию и биллиард,

засмеялись -- первый сочным гоготом, второй совсем тихо и подняв брови.

Керн поглядел исподлобья и сказал:

-- Я вообще попросил бы вас не играть ночью. Сон у меня не очень

легкий.


Изабель полоснула его по лицу быстрым сияющим взглядом.

-- Это вы уж скажите вашим сновидениям, а не мне. И заговорила с

соседом о том, что завтра -- лыжное состязание. Керн уже несколько минут

чувствовал, что губы его растягиваются в судорожную усмешку, которую он не

мог удержать. Она мучительно де­ргалась в уголках рта, -- и захотелось ему

вдруг -- стянуть со стола ска­терть, запустить в стену горшок с гиацинтами.

Он поднялся, стараясь скрыть нестерпимую дрожь, и, никого не видя,

вышел из комнаты.

"Что это со мной делается? -- спрашивал он у своей тоски. -- Что это

такое?"


Пинком раскрыв чемодан, он стал укладывать вещи, -- сразу закру­жилась

голова; он бросил и опять зашагал по комнате. Со злобой набил короткую

трубку. Сел в кресло у окна, за которым с тошнотворной ров­ностью падал

снег.


Он приехал в эту гостиницу, в этот морозный и модный уголок Церматта,

чтобы слить впечатления белой тишины с приятностью легких и пестрых

знакомств -- ибо полного одиночества он боялся пуще всего. А теперь он

понял, что и людские лица нестерпимы ему, -- что от снега гудит в голове --

и что нет у него той вдохновенной живости и нежного упорства, без которых

страсть бессильна. А для Изабель жизнь, вероят­но, великолепный лыжный

полет, стремительный смех -- духи и мороз.

Кто она? Светописная ли дива, вырвавшаяся на волю? Или сбежавшая дочь

чванного и желчного лорда? Или просто одна из тех женщин из Па­рижа, а

деньги -- неведомо откуда? Пошловатая мысль...

"А собака-то у нее есть, напрасно отнекивается; гладкий дог

какой-нибудь. С холодным носом и теплыми ушами. А снег все идет, --

беспо­рядочно думал Керн. -- А у меня есть в чемодане... -- И словно

пружи­на, звякнув, раскрутилось у него в мозгу: -- Парабеллум".

До вечера он опять валандался по гостинице, сухо шуршал газетами в

читальне; видел из окна вестибюля, как Изабель, швед и несколько моло­дых

людей в пиджаках, натянутых на бахромчатые свэтеры, садились в сани,

по-лебединому выгнутые. Чалые лошадки звенели нарядной сбруей. Валил снег

тихо и густо. Изабель, вся в белых звездинках, воск­лицала, смеялась между

спутников своих, и когда санки дернулись, по­неслись -- откинулась назад,

всплеснув и хлопнув меховыми рукавица­ми.

Керн отвернулся от окна.

-- Катайся, катайся... Ничего...

Потом, во время обеда, он старался не глядеть на нее. Она была как-то

празднично и взволнованно весела, -- и на него не обращала внима­ния. В

девять часов опять заныла и заквохтала негритянская музыка. Керн, в

тоскливом ознобе, стоял у косяка дверей, глядел на слипшиеся пары, на

кудрявый черный веер Изабель.

Тихий голос у самого уха сказал:

-- Пойдемте в бар... Хотите?

Он обернулся и увидел: меланхолические козьи глаза, уши в рыжем пуху.

В баре был пунцовый полусвет, воланы абажуров отражались в стек­лянных

столиках. У металлической стойки, на высоких табуретах сидели три господина

-- все трое в белых гетрах, -- поджав ноги и всасывая сквозь соломинки яркие

напитки. По другой стороне стойки, где на пол­ках поблескивали разноцветные

бутылки, словно коллекция выпуклых жуков, жирный черноусый человек в

малиновом смокинге необычайно искусно мешал коктейли. Керн и Монфиори

выбрали столик в бархатной глубине бара. Лакей распахнул длинный список

напитков -- бережно и благоговейно, как антиквар, показывающий дорогую

книгу.


-- Мы будем пить подряд по одной рюмке, -- сказал ему Монфиори своим

грустным глуховатым голосом. -- А когда дойдем до конца, на­чнем опять.

Будем тогда выбирать только то, что пришлось нам по вкусу. Быть может,

остановимся на одном и долго будем им наслаждаться. За­тем опять начнем

сначала.

Он задумчиво посмотрел на лакея:

-- Поняли?

Лакей наклонил пробор.

-- Это так называемое странствие Вакха, -- с печальной усмешкой

обратился Монфиори к Керну. -- Некоторые люди и в жизни применяют такой

прием.

Керн заглушил зябкий зевок.



-- Это, знаете, кончается рвотой.

Монфиори вздохнул. Отпил. Причмокнул. Выдвижным карандашиком отметил

крестиком первый номер в списке. От крыльев носа шли у него две глубокие

борозды к уголкам тонкого рта.

После третьей рюмки Керн молча закурил. После шестой -- это была

какая-то приторная смесь шоколада и шампанского -- ему захотелось го­ворить.

Он выпустил рупор дыма; щурясь, отряхнул пепел желтым ногтем.

-- Скажите, Монфиори, что вы думаете об этой -- как ее -- Изабели?..

-- Вы ничего от нее не добьетесь, -- ответил Монфиори. -- Она из породы

скользящих. Ищет только прикосновений.

-- Но она ночью играет на гитаре, с собакой возится. Это скверно, не

правда ли? -- сказал Керн, выпучив глаза на свою рюмку. Монфиори опять

вздохнул:

-- Да бросьте вы ее. Право...

-- Это вы, по-моему, из зависти, -- начал было Керн. Тот тихо перебил

его:


-- Она женщина. А у меня, видите ли, другие вкусы.

Скромно кашлянул. Поставил крестик.

Рубиновые напитки сменялись золотыми. Керн чувствовал, что кровь у него

становится сладкая. В голове туманилось. Белые гетры покинули бар. Умолкли

дробь и напевы далекой музыки.

-- Вы говорите, что нужно выбирать... -- густо и вяло говорил он. -- А

я, понимаете, дошел до такой точки... Вот слушайте: у меня была же­на. Она

полюбила другого. Тот оказался вором. Крал автомобили, оже­релья, меха... И

она отравилась. Стрихнином.

-- А в Бога вы верите? -- спросил Монфиори с видом человека, кото­рый

попадает на своего конька. -- Ведь Бог-то есть. Керн фальшиво засмеялся.

-- Библейский Бог. Газообразное позвоночное... Не верю.

-- Это из Хукслея, -- вкрадчиво заметил Монфиори. -- А был биб­лейский.

Бог... Дело в том, что Он не один; много их, библейских богов... Сонмище...

Из них мой любимый... "От чихания его показывается свет;

глаза у него, как ресницы зари". Вы понимаете, понимаете, что это

зна­чит? А? И дальше: "...мясистые части тела его сплочены между собою

твердо, не дрогнут". Что? Что? Понимаете?

-- Стойте, -- крикнул Керн.

-- Нет, вникайте, вникайте. "Он море претворяет в кипящую мазь;

оставляет за собою светящуюся стезю: бездна кажется сединою!"

-- Стойте же, наконец, -- перебил Керн. -- Я хочу вам сказать, что я

решил покончить с собой...

Монфиори мутно и внимательно взглянул на него, ладошкой прикрыв рюмку.

Помолчал.

-- Я так и думал, -- неожиданно мягко заговорил он. -- Сегодня, ког­да

вы смотрели на танцующих, и раньше, когда встали из-за стола... Было что-то

в вашем лице... Морщинка между бровей... Особая... Я сразу по­нял...

Он затих, поглаживая край столика.

-- Слушайте, что я вам скажу, -- продолжал он, опустив тяжелые,

лиловатые веки в бородавках ресниц. -- Я повсюду ищу таких, как вы, -- в

дорогих гостиницах, в поездах, на морских курортах, -- ночью, на на­бережных

больших городов...

Мечтательная усмешечка скользнула по его губам,

-- Я помню, однажды, во Флоренции... Он медленно поднял свои козьи

глаза:


-- Послушайте, Керн, я хочу присутствовать... Можно? Керн, сутуло

застывший, почувствовал холод в груди под крахмаль­ной рубашкой.

"Мы оба пьяны... -- пронеслось у него в мозгу. -- Страшный он".

-- Можно? -- вытягивая губы, повторил Монфиори. -- Я вас очень прошу.

Коснулся холодной волосатой ручкой...

-- К черту! Пустите меня... Я шутил...

Монфиори все так же внимательно смотрел, присасываясь глазами.

-- Надоели вы мне! Все надоело, -- рванулся, всплеснув руками, Керн, --

и взгляд Монфиори оторвался, как бы чмокнув...

-- Муть! Кукла!.. Игра слов!.. Баста!..

Он больно стукнулся бедром о край столика. Малиновый толстяк за своей

зыбкой стойкой выпучил белый вырез, заплавал, как в кривом зер­кале, средь

своих бутылок. Керн прошел по скользившим волнам ковра, плечом толкнул

стеклянную падавшую дверь.

Гостиница глухо спала. С трудом поднявшись по мягкой лестнице, он

отыскал свой номер. В соседней двери торчал ключ. Кто-то забыл запе­реться.

В тусклом свете змеились цветы в коридоре. У себя в комнате он долго шарил

по стене, ища электрическую кнопку. Затем рухнул в крес­ло у окна.

Он подумал, что нужно написать кое-какие письма. Прощальные. Но густой

и липкий хмель ослабил его. В ушах клубился глухой гул, по лбу веяли ледяные

волны. Надо было письмо написать, -- и еще что-то не давало ему покоя. Точно

он вышел из дома и забыл бумажник. В зер­кальной черноте окна отражалась

полоска воротника, бледный лоб. Пья­ными каплями он забрызгал себе спереди

рубашку. Письмо надо пи­сать -- нет, не то. И внезапно что-то мелькнуло в

глазах. Ключ! Ключ, торчавший в соседней двери...

Керн тяжко встал, вышел в тусклый коридор. С громадного ключа спадала

блестящая пластинка с цифрой 35. Он остановился перед этой белой дверью.

Жадная дрожь потекла по ногам.

Морозный ветер хлестнул его по лбу. В просторной освещенной спальне

окно было распахнуто. На широкой постели, в желтой открытой пижаме, навзничь

лежала Изабель. Свесилась светлая рука, между паль­цев тлела папироса. Сон,

видимо, схватил ее невзначай.

Керн подошел к постели. Стукнулся коленом о стул, на котором чуть

зазвенела гитара. Синие волосы Изабель крутыми кругами лежали на по­душке.

Он поглядел на ее темные веки, на нежную тень между грудей. Тронул одеяло.

Она мгновенно распахнула глаза. Тогда Керн, как-то сгорбившись, сказал:

-- Мне нужна ваша любовь. Завтра я застрелюсь.

Ему никогда не снилось, что женщина -- хоть и застигнутая врасп­лох --

может так испугаться. Изабель сначала застыла, потом метнулась, оглянувшись

на открытое окно, -- и, мгновенно соскользнув с постели, пронеслась мимо

Керна -- с наклоненной головой, словно боялась удара сверху.

Стукнула дверь. Листы почтовой бумаги слетели со стола.

Керн остался стоять посреди просторной и светлой комнаты. На ноч­ном

столике лиловел и золотился виноград.

-- Сумасшедшая! -- сказал он вслух.

Трудно повел плечами. Содрогнулся от холода длинной дрожью, как конь. И

внезапно замер.

За окном рос, летел, приближался взволнованными толчками -- быст­рый и

радостный лай. Через миг провал окна, квадрат черной ночи, за­полнился,

закипел сплошным бурным мехом. Широким и шумным махом этот рыхлый мех скрыл

ночное небо, от рамы до рамы. Миг, и он напря­женно вздулся, косо ворвался,

раскинулся. В свистящем размахе буйного меха мелькнул белый лик. Керн

схватился за гриф гитары, со всех сил ударил белый лик, летевший на него.

Его сшибло с ног ребро исполин­ского крыла, пушистая буря. Звериным запахом

обдало его. Керн, рва­нувшись, встал.

Посредине комнаты лежал громадный ангел.

Он заполнял всю комнату, всю гостиницу, весь мир. Правое крыло

согнулось, опираясь углом в зеркальный шкаф. Левое тяжко раскачива­лось,

цепляясь за ножки опрокинутого стула. Стул громыхал по полу взад и вперед.

Бурая шерсть на крыльях дымилась, отливала инеем. Ог­лушенный ударом, ангел

опирался на ладони, как сфинкс. На белых ру­ках вздулись синие жилы, на

плечах вдоль ключиц были теневые прова­лы. Глаза, продолговатые, словно

близорукие, бледно-зеленые, как воз­дух перед рассветом, не мигая, смотрели

на Керна из-под прямых, сросшихся бровей.

Керн, задыхаясь от острого запаха мокрого меха, стоял неподвижно, в

бесстрастности предельного страха, разглядывая гигантские, дымящиеся крылья,

белый лик,

За дверью, в коридоре раздался глухой шум. Тогда другое чувство

ов­ладело Керном: щемящий стыд.

Ему стало стыдно, до боли, до ужаса, что сейчас могут войти, застать

его и это невероятное существо.

Ангел шумно дохнул, двинулся, руки его ослабли; он упал на грудь.

Колыхнул крылом. Керн, скрипя зубами, стараясь не глядеть, нагнулся над ним,

охватил холм сырой пахучей шерсти, холодные, липкие плечи. С тошным ужасом

он заметил, что ноги у ангела бледные и бескостные, что стоять на них он не

может. Ангел не противился. Керн, спеша, пово­лок его к шкафу, откинул

зеркальную дверь, стал вталкивать, втискивать крылья в скрипучую глубину. Он

хватался за ребра их, старался согнуть их, вдавить. Складки меха,

раскручиваясь, ударяли его по груди. Нако­нец, он крепко двинул дверью. В

тот же миг изнутри вырвался раздираю­щий и нестерпимый вопль -- вопль зверя,

раздавленного колесом. Ах, он ему прищемил крыло. Уголок крыла торчал из

щели. Керн, слегка рас­крыв дверь, ладонью втолкнул курчавый клин. Повернул

ключ в замке.

Стало очень тихо. Керн почувствовал, что горячие слезы стекают у него

по лицу. Он выдохнул и кинулся в коридор. Изабель -- ворох чер­ного шелка,

скорчившись, лежала у стены. Он поднял ее на руки, понес к себе в комнату,

опустил ее на постель. Затем выхватил из чемодана тя­желый парабеллум,

захлопнул обойму -- и бегом, не дыша, ворвался об­ратно в No 35-й.

Две половинки разбитой тарелки белели на ковре. Виноград рассы­пался.

Керн увидел себя в зеркальной двери шкафа: прядь волос, спустив­шуюся

на бровь, крахмальный вырез в красных брызгах, продольный блеск на дуле

пистолета.

-- Его надо прикончить, -- глухо воскликнул он и распахнул шкаф.

Только вихрь пахучего пуха. Бурые маслянистые хлопья заклубились по

комнате. Шкаф был пуст. Внизу белела шляпная картонка, продавлен­ная.

Керн подошел к окну, выглянул. Мохнатые облачки наплывали на лу­ну и

дышали вокруг нее тусклыми радугами. Он закрыл рамы, поставил на место стул,

отшаркнул под кровать бурые хлопья пуха. Затем осто­рожно вышел в коридор.

Было по-прежнему тихо. Люди крепко спят в горных гостиницах.

А когда он вернулся к себе в номер, то увидел: Изабель, свесив бо­сые

ноги с постели, дрожит, зажав голову. Стало ему стыдно, как давеча, когда

ангел смотрел на него своими зеленоватыми странными глазами.

-- Скажите мне... где он? -- быстро задышала Изабель. Керн,

отвернувшись, подошел к письменному столу, сел, открыл бю­вар, ответил:

-- Не знаю.

Изабель втянула на постель босые ноги.

-- Можно остаться у вас... пока? Я так боюсь...

Керн молча кивнул. Сдерживая дрожь в руке, принялся писать. Изабель

заговорила снова -- трепетно и глухо, но почему-то Керну показа­лось, что

испуг ее -- какой-то женский, житейский.

-- Я встретила его вчера, когда в темноте летела на лыжах. Ночью он был

у меня.


Керн, стараясь не слушать, писал размашистым почерком:

' "Мой милый друг. Вот мое последнее письмо. Я никогда не мог за­быть,

как ты мне помог, когда на меня обрушилось несчастье. Он, веро­ятно, живет

на вершине, где ловит горных орлов и питается их мясом..."

Спохватился, резко вычеркнул, взял другой лист. Изабель всхлипыва­ла,

спрятав лицо в подушку.

-- Как же мне быть теперь?.. Он станет мстить мне... О, Господи... "Мой

милый друг, -- быстро писал Керн, -- она искала незабываемых прикосновений,

и вот теперь у нее родится крылатый зверек..." А... Черт! Скомкал лист.

-- Постарайтесь уснуть, -- обратился он через плечо к Изабель. -- А

завтра уезжайте. В монастырь.

Плечи у нее часто ходили. Затем она утихла.

Керн писал. Перед ним улыбались глаза единственного человека на свете,

с которым он мог свободно говорить и молчать. Он ему писал, что жизнь

кончена, что он недавно стал чувствовать, как вместо будущего надвигается на

него черная стена, -- и что вот теперь случилось нечто такое, после чего

человек не может и не должен жить. "Завтра в пол­день я умру, -- писал Керн,

-- завтра -- потому что хочу умереть в пол­ной власти своих сил, при трезвом

дневном свете. А сейчас я слишком потрясен".

Докончив, он присел в кресло у окна. Изабель спала, чуть слышно дыша.

Тягучая усталость обхватила ему плечи. Сон спустился мягким туманом.

III


Он проснулся от стука в дверь. Морозная лазурь лилась в окно.

-- Войдите, -- сказал он, потянувшись.

Лакей беззвучно поставил поднос с чашкой чая на стол, поклонился и

вышел.


Керн про себя рассмеялся: "А я-то в помятом смокинге".

И мгновенно вспомнил, что было ночью. Вздрогнув, взглянул на по­стель.

Изабель не было. Верно, ушла под утро к себе. А теперь, конечно, уехала...

Бурые, рыхлые крылья на миг померещились ему. Он быстро встал -- открыл

дверь в коридор.

-- Послушайте, -- крикнул он удалявшейся спине лакея, -- возьмите

письмо.

Подошел к столу, пошарил. Лакей ждал в дверях. Керн похлопал себя по



всем карманам, посмотрел под кресло.

-- Можете идти. Я потом передам швейцару.

Пробор наклонился, мягко прикрылась дверь.

Керну стало досадно, что письмо потеряно. Именно это письмо. В нем он

выразил так хорошо, так плавно и просто все, что нужно было. А теперь слова

он вспомнить не мог. Всплывали нелепые фразы. Нет, пись­мо было чудесное.

Он принялся писать заново -- и выходило холодно, витиевато. Запе­чатал.

Четко надписал адрес.

Ему стало странно легко на душе. В полдень он застрелится, а ведь

человек, решившийся на самоубийство, -- бог.

Сахарный снег сиял в окно. Его потянуло туда -- в последний раз.

Тени инистых деревьев лежали на снегу, как синие перья. Где-то гус­то и

сладко звенели бубенцы. Народу высыпало много: барышни в шер­стяных

шапочках, двигающиеся на лыжах пугливо и неловко, молодые люди, которые

звучно перекликались, выдыхая облака хохота, и пожи­лые люди, багровые от

напряжения, -- и какой-то сухой синеглазый ста­ричок, волочивший за собою

бархатные саночки. Керн мимолетно поду­мал: не хватить ли старичка по лицу,

наотмашь, так, просто... Теперь ведь все позволено... Рассмеялся... Давно он

не чувствовал себя так хорошо.

Все тянулись к тому месту, где началось лыжное состязание. Это был

высокий крутой скат, переходивший посередине в снеговую площадку, которая

отчетливо обрывалась, образуя прямоугольный уступ. Лыжник, скользнув по

крутизне, пролетел с уступа в лазурный воздух; летел, рас­кинув руки, и,

стоймя опустившись в продолжение ската, скользил даль­ше. Швед только что

побил свой же последний рекорд и далеко внизу, в вихре серебристой пыли

круто завернул, выставив согнутую ногу.

Прокатили еще двое в черных свэтерах, прыгнули, упруго стукнули о снег.

-- Сейчас пролетит Изабель, -- сказал тихий голос у плеча Керна. Керн

быстро подумал: "Неужели она еще здесь... Как она может"... -- посмотрел на

говорившего. Это был Монфиори. В котелке, надвинутом на оттопыренные уши, в

черном пальтишке с полосками блеклого барха­та на воротнике, он смешно

отличался от шерстяной легкой толпы. "Не рассказать ли ему?" -- подумал

Керн.

С отвращением оттолкнул бурые пахучие крылья: "Не надо думать об этом".



Изабель поднялась на холм. Обернулась, говоря что-то спутнику сво­ему,

весело, весело, как всегда. Жутко стало Керну от этой веселости. Показалось

ему, что над снегами, над стеклянной гостиницей, над игру­шечными людьми --

мелькнуло что-то -- содрогание, отблеск...

-- Как вы сегодня поживаете? -- спросил Монфиори, потирая мерт­вые свои

ручки.


Одновременно кругом зазвенели голоса:

-- Изабель! Летучая Изабель!

Керн вскинул голову. Она стремительно неслась по крутому скату.

Мгновение -- и он увидел: яркое лицо, блеск на ресницах. С легким сви­стом

она скользнула по трамплину, взлетела, повисла в воздухе -- распя­тая. А

затем...


Никто, конечно, не мог ожидать этого. Изабель на полном лету судо­рожно

скорчилась и камнем упала, покатилась, колеся лыжами в снеж­ных всплесках.

Сразу скрыли ее из виду спины шарахнувшихся к ней людей. Керн, подняв

плечи, медленно подошел. Ясно, как будто крупным почерком написанное, встало

перед ним: месть, удар крыла.

Швед и длинный господин в роговых очках наклонялись над Изабель.

Господин в очках профессиональными движениями ощупывал неподвиж­ное тело.

Бормотал:

-- Не понимаю... Грудная клетка проломана...

Приподнял ей голову. Мелькнуло мертвое, словно оголенное лицо.

Керн повернулся, хрустнув каблуком, и крепко зашагал по направле­нию к

гостинице. Рядом с ним семенил Монфиори, забегал вперед, за­глядывал ему в

глаза.

-- Я сейчас иду к себе наверх, -- сказал Керн, стараясь проглотить,



сдержать рыдающий смех. -- Наверх... Если вы хотите пойти со мной...

Смех подступил к горлу, заклокотал. Керн, как слепой, поднимался по

лестнице. Монфиори поддерживал его робко и торопливо.
Берлин, май 1923

Обращений с начала месяца: 5, Last-modified: Fri, 02 Feb 2001 21:39:03 GMT



Top of Form

Оцените этот текст:

Bottom of Form