Политика Турции на Кавказе: регион упущенных возможностей - polpoz.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Шипулина Н. Б. От семиотики к реалогии: методологическая эволюция... 1 141.86kb.
"Сумгайытские технологии" для армян Турции Ереван намерен спровоцировать... 1 72.01kb.
Бои на Кавказском хребте 1 167.06kb.
Название факультетов/институтов направления подготовки Стоимость... 1 141.88kb.
М. Чыналиева Культурное сотрудничество Кыргызстана и Турции 1 67.16kb.
Молитвенный листок ‘Июнь/13 Страна/регион 1 100.02kb.
Контрольная работа по дисциплине «Управление персоналом» Вариант... 1 244.73kb.
Подготовка доклада 1 49.14kb.
1. Правовая политика 3 Конституция РФ 9 1 186.07kb.
Правил а доверительного управления Закрытым паевым инвестиционным... 8 1543.74kb.
1. 2 Бегство Далай-ламы хп1 в Индию 47 3 Симлская конференция 1913-1914 гг. 1 209.13kb.
Версии о причинах массовых репрессий 1 201.85kb.
1. На доске выписаны n последовательных натуральных чисел 1 46.11kb.

Политика Турции на Кавказе: регион упущенных возможностей - страница №1/1

Политика Турции на Кавказе: регион упущенных возможностей

Распад Советского Союза и, как следствие, возникновение геополитического вакуума на широких просторах Евразии в начале 1990-х годов привели к образованию совершенно новой региональной системы, которая заключала в себе множество новых возможностей и еще больше новых угроз как для стран региона, так и для глобальной системы безопасности.

Эта ситуация требовала от Турции быстрой выработки эффективной региональной политики, которая позволила бы максимально воспользоваться отсутствием или слабостью других великих держав в регионе и, в то же время, не допустить дальнейшей дезинтеграции и возникновения вооруженных конфликтов на Кавказе и в Центральной Азии.

С одной стороны, с исчезновением Советского Союза и неспособностью Москвы сохранить в полном объеме свое прежнее влияние в регионе Турция получила уникальный шанс занять освободившееся место регионального лидера, опираясь на сильные исторические, культурные, этнические и лингвистические связи с новыми независимыми государствами. «Турецкая модель» развития, которая предусматривала светскую государственную систему правления в преимущественно мусульманском обществе и свободную рыночную экономику, предлагалась в качестве образца для новообразованных стран Кавказа и Центральной Азии не только самой Анкарой, но и большинством западных стран, которые опасались неограниченного распространения радикального ислама, который при поддержке Ирана и некоторых экстремистских движений мог заполнить тот вакуум силы, который возник в Евразии после распада СССР.

Кроме того, дезинтеграция Советского Союза и проведение новых разделительных линий в регионе, густо заселенном представителями разных национальностей и вероисповеданий, привели к оживлению существующих противоречий и создали условия для возникновения новых конфликтов на почве межэтнической и религиозной вражды, а также территориальных претензий. Таким образом, провозглашение независимости тремя кавказскими республиками для Турции означало не только формирование желаемой буферной зоны между ней и ее извечным соперником Россией, но и создание нового очага нестабильности на северо-восточных границах страны.

Цель данной статьи заключается в том, чтобы не останавливаясь подробно на двусторонних отношениях Турции с Азербайджаном, Грузией и Арменией, проанализировать характерные черты и выделить основные этапы становления политики Турции в Кавказском регионе в целом, начиная с момента распада Советского Союза в 1991 году и до настоящего времени.

Следует оговориться, что в течение этих почти двадцати лет, а особенно на ранних этапах, политика Турции на кавказском и центральноазиатском направлениях базировалась на общих идеологических принципах и была призвана выполнять очень схожие стратегические задачи. Тем не менее, основное внимание в данной статье будет уделено политике Турции на Кавказе и в Каспийском регионе, что значительно ослабляет роль «тюркского фактора» и вынуждает учитывать специфику отношений с такими нетюркскими и немусульманскими странами, как Грузия и Армения. Было бы, однако, ошибочным ограничивать Кавказский регион исключительно этими тремя государствами, ведь кроме Южного Кавказа, который они собственно и представляют, существует также и Северный Кавказ, ныне входящий в состав Российской Федерации, однако сохраняющий довольно тесные исторические и культурные связи с Турцией.

На Южном Кавказе наиболее активное сотрудничество наблюдалось в турецко-азербайджанских отношениях, в основе которого кроме этнической и лингвистической близости лежали еще и чисто экономические интересы, в первую очередь в энергетической сфере. В отличие от Азербайджана1, Грузия разделяет с Турцией не только общие интересы, но и 114 км общей сухопутной границы, что позволяет обеим странам разрабатывать масштабные проекты по созданию региональных транспортных и энергетических систем. Существенным компонентом двусторонних отношений, названных Эдуардом Шеварднадзе еще в 1999 г. «стратегическим партнерством», остается и военное сотрудничество, которое впрочем носит ограниченный характер из-за нежелания обеих стран идти на открытую конфронтацию с Россией [1, c.58]. Что касается Армении, то несмотря на все попытки нормализовать отношения, дипломатические контакты так и не были восстановлены. Главными проблемами на данный момент остаются неопределенность статуса Нагорного Карабаха, а также непризнание Турцией событий 1915 г. геноцидом против армянского народа. Эти особенности межгосударственных отношений в значительной степени влияют на формирование региональной политики Турции и во многих случаях значительно ограничивают ее возможности влиять на развитие событий.


В разное время региональная стратегия Турции была направлена в большей степени на развитие тех или иных аспектов сотрудничества в зависимости от конкретных целей и наличия ресурсов для их реализации (внутренних возможностей), а также учитывая геополитическую ситуацию в регионе и позиции великих держав (внешние ограничители).
Хотя это никогда не декларировалось открыто, внешняя политика Анкары в начале 1990-х годов была сконцентрирована главным образом на распространении сферы влияния на территории тех стран, которые в свое время входили в состав Османской империи, и опиралась на поддержку тех групп в обществе, которые исторически имели тесные связи с Турцией. Следовательно, одним из самых значительных изменений, произошедших во внешней политике Турции после окончания «холодной войны», стал отход от традиционной политики невмешательства в дела тюркских и мусульманских народов соседних стран – принципиальная позиция Анкары, которая должна была гарантировать невмешательство других государств в дела различных этнических и религиозных групп внутри самой Турции, в первую очередь, курдов. Однако уже Тургут Озал – президент Турции с 1989 по 1993 гг. – открыто заявлял о своих мечтах расширить сферу влияния Турции на значительные территории «от Адриатики до Великой Китайской стены» [2, c.269].

На разных этапах для достижения этой цели использовались различные политические инструменты и рычаги влияния.



Политическое влияние. Турция стала одной из первых стран, признавших независимость постсоветских республик Кавказа и Центральной Азии и сразу же после этого учредила посольства в большинстве из них, гарантируя тем самым, что все дальнейшие контакты этих стран с остальным миром будут происходить именно при посредничестве Анкары, а не Москвы. Это соперничество двух региональных держав имело долгую историю (начиная с войн Российской и Османской империй за территории и сферы влияния в Евразии вплоть до военного и идеологического противостояния Советского Союза и государства-члена «вражеского» блока НАТО и, наконец, борьбы Российской Федерации и современной Турции за статус регионального лидера). В течение многих веков русско-турецкие противоречия определяли геополитическую ситуацию в регионе. С возникновением новых независимых республик на Кавказе Турция впервые не имела общих сухопутных границ с Россией, и лучшим способом сохранить такое положение было, конечно же, поддержание независимости, стабильности и территориальной целостности этих новообразованных стран. Поэтому с самого начала турецкая политика в регионе базировалась на двух принципах.

Во-первых, всестороннее признание и полная поддержка суверенитета всех трех кавказских республик, в частности, содействие развитию государственных институтов, восстановление экономического благосостояния, обеспечения независимой (в первую очередь, от Москвы) внешней политики и внутренней стабильности.

Во-вторых, подчеркивалась необходимость укрепления национального единства и территориальной целостности Азербайджана, Армении и Грузии – принцип жизненной важности для самой Турции, населенной представителями многих национальных и этнических групп, компактно проживающих на границах с соседними государствами [3, с.178].

Кроме желания показать себя хорошим соседом и надежным партнером новых независимых республик, такая озабоченность судьбой южно-кавказских стран объяснялась еще и собственными стратегическими интересами Турции. С одной стороны, кардинальное изменение существующего баланса сил в регионе могло привести к вмешательству внешних акторов и нового витка соперничества иностранных государств за влияние в этой части мира. С другой стороны, любые очаги нестабильности или социального конфликта вблизи границ были непосредственными вызовами безопасности для самой Турции, поскольку могли привести к нарастанию социального напряжения внутри страны и быстро распространиться на весь регион, запуская в действие эффект домино.

Итак, в начале 1990-х годов региональная политика Турции базировалась на предположении, что если новые независимые республики Кавказа и Центральной Азии смогут найти силы чтобы эффективно противостоять внешним вмешательствам и политическому давлению более влиятельных региональных или глобальных актеров, то их исторические, культурные и экономические связи с Турцией, так же как и насущная необходимость поиска стратегических партнеров в рамках новой системы безопасности, постепенно подтолкнут их к тесному союзу с Турцией.

Именно в этот период широкое распространение приобретают идеи пантюркизма, которые проявляются в самых разнообразных формах: от радикальных призывов к созданию единого государства «Великий Туран» на территории всех тюркских республик Кавказа и Центральной Азии – до более умеренных проектов создания «Тюркского содружества наций» или «Ассоциации независимых тюркских государств» под председательством Турции, однако с сохранением всех признаков суверенности государств-членов. Идеи объединения всех тюркских народов в рамках единого государственного образования никогда не выходили за пределы риторики отдельных маргинальных политиков (таких как Алпарслан Тюркеш) и ни в одном случае не нашли реализации во внешнеполитической практике Турции. Кроме того, показательно, что тогдашние лидеры страны хорошо понимали, насколько трудно Турции будет развивать выгодные двусторонние отношения с отдельными государствами, если она не обеспечит себе особый статус в регионе в целом.

Фактически, наиболее ярким проявлением пантюркизма на практике считаются несколько «тюркских саммитов», проведенных в первой половине 1990-х гг. по инициативе турецких президентов Тургута Озала и Сулеймана Демиреля, который заявил тогда, что Турция и тюркские республики «разделяют единую кровь, религию и язык» [4, c.291]. Впрочем уже во время второго тюркского саммита стало ясно, что молодые независимые государства, которые только недавно освободились от опеки Москвы, очень осторожно относятся к любым политическим образованиям, предусматривающим передачу части национального суверенитета в пользу единого центра, даже если этот «центр» представлен дружественной страной. Вместо того чтобы вспоминать общую тюркскую идентичность, Азербайджан и другие центральноазиатские республики решили развивать собственные национальные идентичности, которые подтвердили бы легитимность новых государств, образовавшихся после распада СССР. Что касается Грузии и Армении, то данная концепция затрагивала их только косвенно, в смысле того влияния, которое она производила на их тюркские меньшинства или автономные области с преимущественно мусульманским населением (например, Абхазия, Аджария, Южная Осетия в Грузии, а также северокавказские республики в Российской Федерации).

Впрочем, за исключением отдельных случаев, официальная Анкара пыталась избегать открытых заявлений, явно подчёркивающих сходство религиозных верований. Во-первых, это полностью противоречило принципу лаицизма (светскости турецкого государства), провозглашенного ещё Ататюрком, а во-вторых, значительно ограничивало круг возможных партнеров только мусульманскими сообществами, исключая такие православные страны, как Грузия и Армения. К тому же, подобные откровенные проявления пантюркизма и/или панисламизма могли еще больше ухудшить отношения с Россией, которая всегда очень болезненно реагировала на любые попытки других государств вмешиваться в её традиционную зону влияния. Именно поэтому наиболее чувствительные сферы религии и культуры были отданы в распоряжение негосударственных акторов (товариществ, обществ, благотворительных фондов), в то время как Анкара краеугольным камнем своей политики сделала развитие экономического, политического и военного сотрудничества с новообразованными независимыми республиками.



Экономическое влияние. В начале 1990-х годов при президентстве Тургута Озала в Турции быстрыми темпами начинается развитие рыночной экономики и переход от импортозависимой к экспортоориентированной системе народного хозяйства. В этом контексте постсоветское пространство рассматривалось как приоритетное направление частных и государственных инвестиций, установления деловых контактов и развития торговли, поскольку представляло прекрасные возможности для реализации потенциала турецкого бизнеса и государственной экономической экспансии в регионе. Турецкие предприятия, которые все еще не достигли конкурентоспособного уровня на европейских рынках, имели значительные преимущества по сравнению с национальным производителем в странах Кавказа и Центральной Азии. Поэтому уже через несколько лет торговый объем между Турцией и Азербайджаном вырос почти в 8 раз, к тому же Турция стала крупнейшим торговым партнером Грузии, вытеснив с этого места Россию [1, c.58].

В этот период Анкара пыталась максимизировать свое присутствие в регионе, проводя активную политику ежегодного наращивания объема инвестиций, беря на себя финансовые обязательства в долгосрочных проектах и внедряя программы государственной помощи. Только за первые годы независимости регион «Большого Кавказа» посетили более 1170 турецких делегаций [5, c.142]. В то же время президент Т. Озал и премьер-министр С. Демирель лично выступили инициаторами нескольких многосторонних экономических проектов с участием представителей среднего и крупного бизнеса из всех стран региона.

Характерной особенностью экономической политики Анкары в регионе было тесное сотрудничество государственного и частного сектора. Так, например, почти каждый раз во время официальных визитов за границу руководителей страны сопровождали турецкие бизнесмены, главным образом члены торгово-промышленных палат, владельцы крупных компаний в сфере строительства, текстильной и пищевой промышленности и т.п., которые искали партнеров в соответствующих секторах экономики соседних государств. С целью облегчения деятельности подобного рода, координации усилий по экономическому освоению региона и контроля над потоком инвестиций и государственных средств в эти страны, в 1992 году было основано Турецкое Агентство Международного Сотрудничества и Развития (ТИКА).

На межгосударственном уровне в июне того же года по предложению Турции была создана Организация Черноморского Экономического Сотрудничества (ОЧЭС) с целью оживления экономических, торговых и, в меньшей степени, политических отношений в бассейне Черного моря. Это событие заслуживает внимания хотя бы потому, что ОЧЭС стала единственным международным форумом, который объединил в себе все три республики Южного Кавказа - Азербайджан, Армению и Грузию. Однако несмотря на амбициозные планы, очень многие из них были воплощены в действительность. Большинство инициатив, которые в разное время возникали в рамках этой организации, так и остались на бумаге, а наиболее амбициозный проект создания единой транспортной системы по побережью вокруг Черного моря так и не был реализован.

В целом, государственную экономическую политику Турции в регионе можно считать достаточно успешной, однако ее конечные результаты оказались гораздо скромнее предварительных расчетов. С самого начала слишком активная политика Анкары, которая базировалась исключительно на лидерских амбициях без учета реальных ресурсов для их реализации, вызывала серьёзную критику как внутри страны, так и за ее пределами. Главными обвинениями оппонентов были нарекания на то, что государственная помощь региональным странам происходила за счет недополучения средств многими секторами национальной экономики. В результате, экономика Турции подверглась значительному перенапряжению, что повлекло за собой резкое увеличение дефицита бюджета и уровня инфляции. Уже через 5 лет после провозглашения нового внешнеполитического курса Анкара была вынуждена признать себя несостоятельной выполнить свои финансовые обязательства перед странами региона. Так, если в 1994 г. объем государственной помощи Грузии и Азербайджану составлял 300 407$ и 783 317$, то уже в 1997 г. эти суммы сократились до 87 494$ и 243 948$ соответственно [5, c.141-142]. Таким образом, к внутренней критике оппозиции, недовольной неэффективной экономической политикой власти, добавилось еще и недовольство и разочарование большинства региональных партнеров Турции.

Что касается частного сектора, то в течение длительного времени сотрудничество турецких бизнесменов с «братскими» народами Кавказа развивалось достаточно динамично. Однако, по меткому выражению турецкой исследовательницы Зейно Баран, Турция здесь «явно перестаралась, слишком часто выступая в роли старшего брата» по отношению к другим странам региона [2, c.271]. Пренебрежительное отношение к местным предпринимателям, желание быстрой прибыли любой ценой, недобросовестность в выполнении своих обязательств сформировали негативный имидж турецкого бизнеса в регионе, который было достаточно трудно сломать в последующие годы.

Еще одним моментом, который заставлял соседние страны с опаской относиться к щедрым инвестициям Турции в регион, была тесная связь определенных групп турецкого бизнеса с исламом. В 1990-е годы в Стамбуле в противовес созданному еще в 1971 г. Союзу турецких промышленников и бизнесменов (ТЮСИАД) был основан Союз независимых предпринимателей (МЮСИАД). И если первое сообщество характеризуется экспертами как наиболее авторитетная организация Турции, представляющая интересы крупного бизнеса и ориентированная в первую очередь на либеральную экономику западного типа, то второе можно считать альтернативой ТЮСИАД, созданной окрепшим в стране исламским бизнесом [6, c.50].

Все эти факторы в совокупности привели к тому, что уже в конце 1990-х годов на рынках Кавказа и Центральной Азии турецкий капитал теряет свои привилегированные, доминирующие позиции и вынужден конкурировать на общих основаниях с российским, западным и иранским бизнесом, хотя он до сих пор в значительных объемах присутствует на кавказских рынках.

Постепенно, по мере того как западный бизнес и западные правительства укрепляли свои экономические и политические позиции в регионе, Турция сосредоточила главное внимание на развитии тесного сотрудничества в сфере культуры и образования.



Культурная и образовательная экспансия. Новая политическая ситуация, сложившаяся в начале 1990-х гг. в Европе, была уникальной для Турции. По странному стечению обстоятельств почти все новые независимые республики, которые появились на Балканах, Кавказе и в Центральной Азии после распада СССР и Югославии, в разное время входили в состав Османской империи, а, следовательно, разделяли с Турцией общее историческое прошлое и культурное наследие. Этот фактор сыграл очень большую роль в формировании региональной политики Анкары в конце ХХ в. Тогдашний министр иностранных дел Исмаил Джем открыто заявлял, что «роль общей истории и параллельных культурных характеристик [Турции с вышеупомянутыми странами] всячески подчеркивается и используется на практике во всех сферах внешней политики» [7, c.26].

В то время как политическая и экономическая активность Турции в регионе должны были способствовать установлению тесного сотрудничества с правительствами и бизнес-кругами новых независимых государств, создание единого культурного пространства имело целью достижение «дружественных» или даже «братских» отношений между обществами в целом, а также между отдельными гражданами этих стран. Впрочем, формирование такого пространства оказалось долгим и сложным процессом, в первую очередь, из-за обилия разнообразных негосударственных акторов, которые активно участвовали в распространении турецкой культуры и трудно поддавались контролю со стороны государства.

Например, анализируя некоторые образовательные инициативы, проводимые Турцией в регионе, можно достаточно четко проследить два направления, которые развивались одновременно, но автономно друг от друга. Официальная политика Анкары отмечалась умеренностью позиции и подчеркнутой заинтересованностью в развитии исключительно светской системы образования. Вместе с тем было очевидно, что многие попытки восстановить роль ислама в учебных заведениях новых независимых республик финансировались за счет частных лиц или предприятий турецкого происхождения. Это создавало дополнительные трудности для проведения последовательной политики высшими руководителями турецкого государства, которые вынуждены были каждый раз обращать внимание международной общественности на неофициальный статус подобных инициатив.

На официальном уровне, деятельность министерства образования Турции ограничивалась проведением летних школ и программ обмена для студентов, изучающих турецкий язык (проводятся на постоянной основе с середины 1990-х гг. правительственной организацией ТИКА), техническим содействием переходу Азербайджана от традиционно применяемой кириллицы к латинскому алфавиту в 1996 г., а также открытием в регионе школ с английским и турецким языками преподавания обычной школьной программы. Однако количество этих школ было несравненно меньшим, чем количество частных образовательных учреждений, массово создававшихся на средства турецких религиозных обществ и фондов и во многом способствовавших исламизации учебного процесса.

В частности, последователями Фетхуллаха Гюлена – известного проповедника исламистского движения в Турции и основателя одной из наиболее многочисленных и разветвленных сетей учебных заведений разного уровня аккредитации – с 1991 по 1999 гг. только в регионе Кавказа и Центральной Азии были открыты 73 школы [4, с.293]. Главным образом, эта форма распространения политического ислама была ориентирована на Азербайджан и северокавказские республики РФ (Татарстан, Дагестан и др.), но так или иначе касалась всех стран СНГ, в состав которых входили тюркские народы, исповедовавшие мусульманство (центральноазиатские республики, Грузия, Украина, Молдова).

Так, например, 11 января 1990 г. первая группа турецких миссионеров-исламистов пересекла турецко-грузинскую границу и посетила Тбилиси, после чего направилась в Аджарию, где провела «дружеские встречи» с местным населением. Уже в мае того же года вторая миссия, которая насчитывала 37 человек, привезла большое количество учебников, художественной литературы, аудио и видеоматериалов учебно-просветительского характера в страны региона, в частности состоялись визиты в Батуми, Тбилиси, Казань, Баку. Постепенно миссионерская деятельность религиозной общины Ф. Гюлена охватила не только страны Кавказа, но и большинство регионов России с тюркским и/или мусульманским населением (Северный Кавказ, Татарстан, Башкортостан), неофициальные центры «фетхуллахчи»2 были созданы в Казани и Уфе. Такой всплеск активности турецких исламистов на Северном и Южном Кавказе именно в начале 1990-х годов один из последователей Гюлена объяснял тем, что эти республики наконец-то стали независимыми и их граждане получили возможность «свободно учиться в нашей стране» [8, с.21], хотя это обучение довольно часто выходило за рамки классической школьной программы.

В частности, речь идет о создании учебных заведений с целью воспитания молодежи в про-турецком и про-исламском духе. По данным российских исследователей, на 2003 год только в России насчитывалось более двадцати турецких лицеев, в том числе в Татарстане – десять, Башкортостане – четыре, Дагестане – три, по одному в Чувашии, Карачаево-Черкесии, Туве, Якутии и Хакасии. Причем вместо преподавания в них всемирной истории или истории России гораздо больше внимания уделялось освещению роли Османской империи в международной системе и становлению ее тесных связей со странами региона [8, с.22].

В большинстве случаев турецкие учебные заведения содержались на средства частных фирм или общественных организаций, руководители которых входили в так называемую «группу Гюлена». В целом же, в конце 1990-х годов эта группа контролировала 88 фондов, 20 обществ, 128 частных школ, 218 фирм различных форм собственности, 129 учебных курсов, интернаты, а также 17 печатных органов (в том числе и на английском языке), газету «Заман» тиражом 250 тыс. экземпляров (которая массово выходила в Турции, однако имела свои местные аналоги во многих крупных городах региона), собственную телевизионную станцию (наиболее известный телеканал – «Саман йолу» («Млечный путь»), который часто использовался для донесения проповедей и обращений Гюлена к населению), две радиостанции, финансовую организацию с нулевым процентом на кредиты, страховую компанию и т.д. При этом в официальной сфере турецкая государственная корпорация теле- и радиовещания ТРТ имела возможность транслировать свои передачи на единственном канале спутникового телевидения «Аврасья» («Евразия»), причем исключительно на турецком языке, что значительно сужало ее аудиторию.

Сама фигура Гюлена до сих пор вызывает противоречивые оценки в стране, однако осенью 2000 года военные и судебные органы власти всё-таки смогли добиться судебного расследования деятельности упомянутого общества. В качестве обвинения ему предъявлялись попытки изменить конституционный строй Турецкой Республики и отказаться от светского режима правления в пользу шариата. Главной же целью создания разветвленной сети школ за рубежом были признаны попытки подготовить в странах региона кадры администраторов и будущих госслужащих, лояльных к Турции; сформировать прослойку властной элиты, с которой можно было бы легко развивать сотрудничество после превращения Турции в исламское государство.

Конечно же, Анкара официально выступала с осуждением подобной деятельности, особенно её «исламской» составляющей. Хотя нельзя отрицать, что активная «миссионерская» работа, которая велась последователями Ф. Гюлена в новых независимых республиках в 1990-2000 годах, значительно способствовала распространению турецкого влияния в регионе Кавказа и Центральной Азии. Впрочем, существовала и обратная сторона медали. Невозможность четко разделить на практике культурные и образовательные инициативы турецкого правительства и деятельность негосударственных актеров, а также позиция «невмешательства» или «дружественного нейтралитета», которую часто занимала официальная Анкара в отношении подобных благотворительных / религиозных фондов, нередко вызывали подозрение и возмущение в странах региона, не так давно провозгласивших независимость и всячески старающихся укрепить свой суверенитет.

В результате, вместо постепенного укрепления исторических связей с культурно и ментально близкими народами Кавказа, Турция попыталась распространить свое влияние путем довольно агрессивной политики культурной экспансии (открытие турецких школ, распространение трансляции турецких СМИ на весь регион и т.д.), что привело лишь к нарастанию напряженности в двусторонних отношениях. Осознание неэффективности подобных методов, а также растущее сопротивление со стороны правительств соседних государств заставили Анкару искать другие пути укрепления своих позиций в регионе.

В начале 2000-х гг. благодатной почвой для развития регионального сотрудничества становятся проекты создания новых энергетических систем при активном участии Турции.

Развитие энергетических и транспортных систем. Экономический прагматизм всегда лежал в основе внешней политики Турции, в том числе и на Кавказе. Однако только в 2000-е годы об этом начинают говорить открыто и его не пытаются более скрыть за какими-либо идеологическими лозунгами. По мнению многих исследователей, именно прагматизм является главной чертой партии Справедливости и Развития, находящийся у власти с 2002 г. Учитывая долгую и неоднозначную политическую деятельность её лидера и нынешнего премьер-министра Турции Реджепа Эрдогана ожидалось, что после победы на выборах этой умеренно-исламистской партии в стране произойдут существенные изменения, которые приведут к активизации «мусульманского» вектора внешней политики за счет других, уже традиционных партнеров. Однако отношения с Россией, одним из крупнейших торговых партнеров и к тому же сильной региональной державой, которая за годы независимости успела значительно восстановить свой потенциал, оставались одним из приоритетов региональной политики Турции, в том числе и в энергетической сфере.

В то же самое время, приоритетной задачей для Турции была диверсификация источников и поставщиков энергоносителей и, в частности, уменьшение зависимости от России, которая обеспечивала основную часть турецкого импорта природного газа. Становление Кавказского региона как потенциально одного из крупнейших поставщиков энергоресурсов в мире одновременно с ростом спроса на природный газ внутри страны значительно усиливали стремление Турции играть всё большую роль в регионе [9, c.58].

Политические и стратегические расчеты также имели важное значение в проведении Турцией собственной энергетической политики: Анкара рассматривала вопросы добычи и поставок каспийской нефти и газа как неотъемлемую часть региональной конкуренции с Россией и Ираном в борьбе за политическое и экономическое влияние на Кавказе. Кроме того, существовало твердое убеждение, что если Турции действительно удастся стать центральным звеном в энергетическом коридоре Восток-Запад, предложенном для экспорта каспийского газа и нефти из центральноазиатских стран на западные рынки, то ее стратегическое значение для ЕС и США резко возрастет.

Для воплощения этих задач Турция стремилась установить тесные политические и дипломатические связи с богатыми энергоносителями странами Каспийского региона, в особенности – с Азербайджаном. В 1994 г. Турецкая Нефтяная Компания (ТНК) вошла в состав консорциума нефтедобывающих компаний, созданного совместно с правительством Азербайджана для добычи нефти из Каспийских месторождений. По условиям договора, ТНК, находящаяся в государственной собственности, владела около 7% акционерного капитала консорциума [10, c.174].

Кроме того, Турция активно участвовала в разработке проектов трубопроводов, которые должны были служить для транспортировки энергоносителей сначала с Каспия через территорию Азербайджана и Грузии в Турцию, а далее - в западноевропейские страны.

В 2006 г. был введён в эксплуатацию нефтепровод Баку – Тбилиси – Джейхан (БТД). Это стало первым шагом на пути превращения Турции в «энергетический узел», через который должны были происходить все основные поставки центральноазиатских энергоресурсов в ЕС. Этот проект имел колоссальное значение для развития энергетического коридора «Восток-Запад», поскольку обеспечивал связь Азербайджана, географически не имеющего выхода к морю, с западными рынками. Нефтепровод БТД изначально получил полную поддержку Соединенных Штатов, поскольку, во-первых, укреплял позиции Турции – стратегического партнера США – в качестве влиятельного актора в Каспийском и Кавказском регионах, а во-вторых, обеспечивал альтернативные транспортные сети в обход России и Ирана, что уменьшало энергетическую зависимость Европы от этих стран и, соответственно, оставляло их руководство без дополнительных рычагов влияния на политическую ситуацию в регионе. О важности этого проекта для внешней политики Азербайджана, Турции, США и Грузии свидетельствует хотя бы тот факт, что он постепенно воплощался в жизнь на протяжении нескольких лет, однако непременно оставался приоритетным направлением работы всех правительств и глав государств, которые за это время сменились у власти в вышеупомянутых странах [11, c.3].

В марте 2007 года заработал и газопровод Баку – Тбилиси – Эрзурум (БТЭ), который должен был обеспечить поставки азербайджанского газа в Грузию и Турцию, наконец покончив с их зависимостью от России и Ирана соответственно. Обе страны считали диверсификацию поставщиков энергоресурсов приоритетной стратегической задачей, поскольку в последнее время все чаще становились жертвой «газового» шантажа своих партнеров (последний пример – зима 2007 г., когда Россия прекратила поставки голубого топлива в Грузию из-за резкого ухудшения двусторонних отношений). Другим проектом, который должен соединить Азербайджан и Турцию общей сетью газопроводов, является Набукко, который будет использоваться для перекачки азербайджанского (а при условии успешных политических договоренностей – еще и туркменского, иранского и иракского) газа в Турцию, Болгарию, Венгрию и Австрию. Открытие этого газопровода длиной 3 300 км и стоимостью около 10,5 млрд. долларов запланировано на 2013 год [12].

Хотя картина уже существующих и только предложенных нефте- и газопроводов довольно сложная, общая цель всех подобных инициатив Турции в этой сфере чётко прослеживается. Во-первых, необходимо создать единую энергетическую систему, которая соединила бы между собой страны Кавказа и Каспия, затем – занять в этой системе место центрального звена, без которого было бы невозможным функционирование какого-либо проекта и, в результате, закрепиться в статусе влиятельного регионального актора.

Сегодня Турция впервые за многие годы вплотную приблизилась к воплощению этой задачи. Уже функционируют нефтепровод Баку – Тбилиси – Джейхан и газопроводы Баку – Тбилиси – Эрзурум и Голубой Поток, в рамках которого Турция официально сотрудничает с Россией с 2005 года. На стадии разработки находятся проекты подключения казахской нефти в БТД, расширение поставок российского газа благодаря открытию Голубого потока-2, планируются возможные маршруты поставки туркменского, иранского и иракского газа в Европу через газопровод Набукко.

С другой стороны, Турция активно развивает и транспортные сети в масштабе всего региона. Еще в июле 1993 года в Анкаре состоялось заседание двусторонней турецко-грузинской транспортной комиссии, на котором было принято принципиальное решение о необходимости создания железнодорожного сообщения между Карсом и Тбилиси. Когда в 2004 году к переговорам присоединился Азербайджан, эта железнодорожная сеть была значительно расширена и с тех пор включает еще и Баку. В мае 2005 года президенты Азербайджана, Грузии и Турции торжественно подписали трехстороннюю декларацию о намерениях, включавшую планы построить к 2010 году «железный шелковый путь на Кавказе» – железную дорогу Карс – Тбилиси – Баку [13].

Одновременно были организованы регулярные паромные рейсы Самсун (Турция) – Поти (Грузия), что позволило резко увеличить пассажиропоток между двумя странами. Что касается авиаперевозок, Турецкие Авиалинии стали первой международной компанией, которая начала совершать регулярные прямые рейсы во все региональные столицы, благодаря чему стала крупнейшим авиаперевозчиком, выполняющим рейсы из стран Кавказа в Европу. После открытия обновленного Батумского аэропорта, Турецкие Авиалинии получили право использовать его как национальный транзитный пункт, позволяющий турецким пассажирам добираться до нужных им турецких городов через грузинский аэропорт даже не имея при себе загранпаспортов [3, c.179]. Все это создает уникальные условия для развития экономического сотрудничества в регионе.

Впрочем, наряду с положительными эффектами активного развития энергетических и транспортных сетей, этот процесс может привести и к негативным последствиям, ведь любые инициативы, способные изменить существующий баланс сил в пользу того или иного государства, непременно вызывают недовольство других акторов и способствуют нарастанию напряженности в регионе.

Распространенное убеждение, что «кто контролирует главные транспортные сети и обеспечивает большую долю транзита нефти, тот и получит значительное влияние не только на Кавказе и в Центральной Азии, но и в глобальном политическом масштабе», создает дополнительные источники нестабильности. В связи с этим борьба за влияние среди региональных государств, которая включает политическое, идеологическое и религиозное измерения, дополнительно усиленная конкуренцией на рынке энергоресурсов, значительно повышает риск возникновения вооруженных конфликтов [14, с.119-120].

В этом контексте для Турции особое значение приобретает ситуация в Грузии, Нагорном Карабахе и Чечне, поскольку она угрожает не только общей стабильности Кавказского региона, но и безопасности энергетических систем, проходящих через территорию Турции, значительно снижая ее привлекательность для западных партнеров. Кроме того, существует еще и курдский фактор. В прошлом, курдская террористическая организация ПКК неоднократно заявляла о возможности саботажа в восточных регионах Турции на трубопроводах, используемых для транспортировки каспийской нефти и газа. С одной стороны, это был способ нанести стране экономический ущерб, но что более важно, для курдских сепаратистов это была возможность подорвать стратегическое значение Турции в мире как транзитного государства и создать дополнительные трудности для развития сотрудничества с другими странами в регионе. Подобные заявления несколько раз вынуждали турецкие власти усиливать меры безопасности на своем отрезке трубопровода Баку – Тбилиси – Джейхан, чтобы заверить европейских потребителей в надежности этого сообщения [15, с.241].

Именно соображениями безопасности объясняется выбор не всегда самых дешевых, однако наиболее надежных маршрутов транспортировки энергоносителей, а также направлений грузо- и пассажиропотока. В частности, это является главной причиной исключения Армении из большинства региональных проектов. Например, хотя кратчайший маршрут нефтепровода из Азербайджана к Средиземному морю лежит через Армению, нерешенный Нагорно-Карабахский конфликт (как и непредсказуемость политического руководства Ирана) в конце концов вынудил участников проекта отдать предпочтение Грузии.

Следует упомянуть, что в 1990-е годы существовали попытки использовать строительство регионального нефтепровода с целью ускорить решение Нагорно-Карабахского конфликта. Так, в 1995 г. американская компания Юнокал (Unocal), воплощая в жизнь идею, предложенную Советом Национальной Безопасности США, пообещала проложить «трубопровод мира», который проходил бы по территории Нагорного Карабаха и Армении и заканчивался в Турции. Однако руководство этих государств, равно как и ведущие международные нефтяные компании (Amoco, BP) выступили категорически против возможности обусловить экспорт азербайджанской нефти решением политического конфликта. К тому же, обе компании считали недопустимым выбирать для транспортировки энергоресурсов маршрут, проходящий через в высшей степени нестабильный регион. В результате, предпочтение было отдано двум альтернативным направлениям трубопроводов – северному (через территорию России) и западному (через Грузию).

Сегодня Баку также активно использует «газовую карту» в своей политике на Южном Кавказе. Во-первых, Азербайджан очень чётко дал понять, что его поддержка новому проекту Южного Коридора (Southern Corridor), в котором серьёзную заинтересованность проявлял Европейский Союз, возможна лишь при условии пассивной позиции Брюсселя в процессе возобновления дипломатических отношений Анкары и Еревана. Во-вторых, вопрос транспортировки азербайджанского газа через территорию Турции оставался нерешенным до тех пор, пока турецко-армянское сближение не было приостановлено. Хотя на данном этапе переговоры между двумя странами идут уже на уровне создания специальных экспертных комиссий для разработки технических деталей, судьба газового сотрудничества Азербайджана и Турции во многом зависит от будущего развития турецко-армянских отношений. Показательным в этом плане является подписание 14 сентября 2010 года политической декларации о создании проекта соединительного трубопровода Азербайджан – Грузия – Румыния, который должен ещё раз напомнить Анкаре о существовании альтернативных направлений экспорта азербайджанского газа в обход Турции [16].

В целом, участие Турции в энергетических и транспортных инициативах, которые развивались в Каспийско-Кавказском регионе в 2000-е годы, следует признать успешным. Во-первых, благодаря диверсификации поставщиков энергоресурсов уменьшилась энергетическая и, в определенной мере, политическая зависимость страны от России и Ирана. Во-вторых, расширение сети нефте- и газопроводов, которая сегодня уже включает в себя наиболее влиятельные региональные державы и, таким образом, усиливает их взаимозависимость, будет объективно способствовать быстрому развитию партнерских экономических отношений, в которых Турция играет ведущую роль страны-транзитёра. Впрочем, возможности Анкары на энергетическом рынке ограничиваются отсутствием собственных ресурсов, чрезвычайно сильной конкуренцией со стороны других государств, политической нестабильностью в регионе и нерешёнными проблемами в отношениях с отдельными странами, в первую очередь – с Арменией.



Прослушать

На латинице

Военно-политическое сотрудничество. Безопасность всегда оставалась одним из главных приоритетов для стран Кавказа. Этот регион, расположенный между Европой и Азией, богатый энергоресурсами и наделённый уникальным геополитическим положением, неоднократно становился предметом соперничества региональных и глобальных сил. В то же время, большое количество «замороженных» конфликтов и латентных противоречий, а также смешанное расселения родственных этнических групп на территории соседних стран, усложняет реализацию экономически выгодных проектов и делает военно-политическое сотрудничество важной составляющей региональной политики.

С момента распада Советского Союза оформление стратегии национальной безопасности Турции на Кавказе прошло несколько этапов. Однако на протяжении всего этого периода наблюдалась последовательность в соблюдении главного принципа региональной политики Турции – предпочтение отдавалось многосторонним инициативам, двусторонние отношения развивались в меньшей степени. Одновременно с этим Турция всячески старалась противостоять единоличному вмешательству в решение региональных проблем других государств, не являющихся странами региона, даже в том случае, когда ими оказывались стратегические партнеры Анкары. Таким образом, большинство усилий по укреплению военно-политической и экономической безопасности региона были и остаются сосредоточены в рамках программ широкомасштабного регионального сотрудничества, проводимых с участием всех заинтересованных сторон, зачастую под эгидой международных организаций или трансатлантических институтов.

Хотя в разное время Турция по-разному определяла угрозы национальной безопасности, существующие для неё на Кавказе, в борьбе с этими угрозами прослеживалась определенная наследственность – главный упор в большинстве случаев делался именно на развитие многосторонних инициатив.

На первом этапе, который условно можно обозначить как 1991 – 2001 гг., главные риски были связаны с общей нестабильностью региона, которой способствовал геополитический вакуум, образовавшийся после распада Советского Союза. С одной стороны, в Турции существовали небезосновательные опасения, что этот вакуум мог быть заполнен влиянием Ирана или же им могли воспользоваться отдельные маргинальные группы, что привело бы к быстрому распространению радикального ислама. С другой стороны, необходимо было контролировать и уравновешивать восстановление былой мощи России. В этом контексте Турция отказывается от попыток позиционировать себя в качестве единоличного лидера в регионе. Вместо этого, активно начинает развиваться региональное партнерство с Соединенными Штатами, которое в первую очередь было направлено на ограничение возможностей Ирана и России. Именно поэтому когда в 1994 г. появилась программа НАТО Партнерство ради мира, Турция, являющаяся членом этой организации с 1952 г., воспользовалась удобным моментом для развития тесного сотрудничества со странами постсоветского пространства, и главным образом – своими непосредственными соседями на Кавказе, уже в рамках этой многосторонней инициативы.

Помимо участия турецких военных в совместных тренировках, Анкара также оказывала существенную техническую и военно-учебную помощь Грузии и Азербайджану. Так, например, в июне 1997 г. между Турцией и Грузией был подписан договор о сотрудничестве в оборонной сфере, по которому Турция обязывалась проводить военные тренировки для грузинских офицеров. Происходили регулярные учения с целью повысить общий уровень подготовки грузинской армии, приблизить его к современным стандартам НАТО; активно развивались военно-политические отношения с Баку. Более того, в середине 1990-х годов даже обсуждалась возможность создания военных баз НАТО на территории Азербайджана в том случае, если в Армении появятся российские базы.

Другой угрозой миру и стабильности в регионе оставались сепаратистские тенденции во многих частях Кавказа. Возможность ослабить эти настроения или хотя бы смягчить их негативные последствия Анкара видела в интеграции стран Кавказа и Центральной Азии в общеевропейские институты, такие как Совет Европы и Конференция по безопасности и сотрудничеству в Европе. Турция традиционно поддерживала деятельность международных и региональных организаций, призванных содействовать мирному разрешению конфликтов в регионе. Большие надежды в свое время возлагались на деятельность ОБСЕ. В частности, Турция является участницей Минской группы ОБСЕ, которая была создана в 1992 г. для решения Нагорно-Карабахского конфликта. Впрочем, в нынешнем статусе она оказалась неспособной предложить эффективные решения, а инициатива Азербайджана расширить институт сопредседателей с трех (США, Россия, Франция) до четырех стран (за счет Турции) вызвал резкие протесты Еревана и не получил достаточной поддержки среди других участников.

На втором этапе, который начался после террористических атак 11 сентября 2001 г. и продолжался до российско-грузинской войны 2008 г., борьба с терроризмом, а также другими проявлениями радикального ислама, официально провозглашается приоритетом политики безопасности Турции.

Во-первых, Анкара с самого начала активно поддержала призыв Соединенных Штатов присоединиться к глобальной войне с терроризмом, в которой ей отводилась ключевая роль – начиная от собственно военных операций по ликвидации боевиков террористических организаций, таких как Аль-Каида, вплоть до экономического восстановления послевоенного Афганистана и внедрения в этой стране турецкой политической модели демократического, светского государства с подавляющим большинством мусульманского населения.

Во-вторых, все большее беспокойство в Турции вызывало быстрое распространение и популяризация довольно радикальных тюркско-исламских движений в Центральной Азии и на Кавказе, которые постепенно превратились во влиятельную политическую силу. Если на ранних этапах деятельность подобных организаций ограничивалась созданием культурных центров и учебных заведений с подчёркнуто религиозным контекстом, то в 2000-е гг. они приняли форму разветвленных сетей с огромным количеством последователей, колоссальными финансовыми ресурсами и политическими проектами, которые представляли собой реальную альтернативу существующей в Турции светской системе правления. Победа на парламентских выборах 2002 г. умеренной исламистской партии Справедливости и Развития только усилила эти опасения среди секуляристских элит государства.

Наконец, в-третьих, серьезную угрозу внутренней безопасности Турции представляла курдская террористическая организация ПКК, которая активизировала свою деятельность после начала войны в Ираке в 2003 г. В то же время, в связи с возобновлением военных действий в Чечне в 1999 г. перед Грузией остро встала проблема расселения чеченских беженцев (среди которых кроме мирного населения часто встречались и чеченские боевики), что усиливало социальную напряженность в стране и создавало благоприятные условия для втягивания региона в сеть нелегальных каналов контрабандной торговли. Поэтому, пока Соединенные Штаты были сосредоточены на борьбе с международными террористическими организациями, Турция главные усилия направляла на поддержание своей внутренней и региональной безопасности. В частности, с этой целью в апреле 2002 г. президенты Турции, Грузии и Азербайджана выступили с совместной декларацией о развитии трехстороннего сотрудничества, а министры внутренних дел подписали договор о совместных действиях в вопросах энергетической безопасности, охраны существующих в регионе нефтепроводов, борьбы с терроризмом и организованной преступностью.

Кроме того, Анкара инициирует ряд многосторонних инициатив, направленных на улучшение профессиональных качеств и мобильности сил безопасности, обмен опытом борьбы с организованной преступностью, обеспечение быстрого доступа к оперативной информации для всех стран Черноморского и Кавказского региона. Собственно по ее инициативе в 2001 г. была создана Черноморская группа военно-морского сотрудничества БЛЭКСИФОР, в состав которой вошли представители шести причерноморских государств, в том числе Турции и Грузии. В марте 2004 г. Турцией также была начата операция Черноморская гармония, призванная «объединить усилия всех стран в противодействии терроризму и асимметричным угрозам в мире». Целью этой операции было определено обеспечение морской безопасности в регионе, определение, содержание и предупреждение рисков и потенциальных угроз терроризма, незаконного перемещения грузов, продажи оружия массового поражения, средств его доставки и сопутствующих материалов [17, с.54].

Подобные многосторонние инициативы позволяли Турции, с одной стороны, выступать проводником идей НАТО и США в регионе, однако, с другой стороны, предупреждать непосредственное вмешательство внешних сил, что могло бы привести к дальнейшей дестабилизации ситуации в регионе.

Эта тенденция к «закрытию» региона для нерегиональных актеров особенно ярко проявилась во время российско-грузинской войны в августе 2008 года, которой собственно и отмечено начало условного третьего этапа политики безопасности Турции на Кавказе. Тогда между Вашингтоном и Анкарой возник дипломатический скандал после того, как Турция отказалась пропускать в акваторию Черного моря американские корабли, которые везли гуманитарную помощь в Грузию. Официально такая позиция была мотивирована необходимостью соблюдать режим прохода кораблей через проливы Босфор и Дарданеллы, установленный ещё Конвенцией Монтрё 1936 г. (водоизмещение американских кораблей значительно превышало максимально допустимые показатели). Впрочем, большинство экспертов склонны усматривать в этом скорее нежелание Анкары видеть в Черном море иностранные военно-морские силы. Хотя уже через несколько дней проблема была решена, а соответствующее разрешение предоставлено, подобное поведение Анкары продемонстрировало её восприятие Чёрного моря как исключительно российско-турецкой зоны влияния.

В целом, августовский кризис 2008 года явно показал ограниченность и слабость региональной политики Турции на Кавказе. Ещё раз стало очевидно, что существуют объективные факторы, которые осложняют выработку полноценной и последовательной внешнеполитической линии вопреки многочисленным попыткам Анкары проводить политику доброго соседства со всеми странами региона. Во-первых, и в турецком обществе, и в турецком парламенте присутствуют уже традиционно сложившиеся сообщества турецких граждан грузинского и северокавказского происхождения (абхазы, аджарцы, осетины, месхетинцы и др.), которые во время войны 2008 г. активно лоббировали интересы соответствующих этнических групп в регионе. Именно поэтому, хотя официальная Анкара продолжала поддерживать территориальную целостность Грузии, руководители государства были вынуждены очень осторожно выбирать формулировки и призывать к мирному и взаимовыгодному урегулированию конфликта, учитывая позицию многочисленной северокавказской диаспоры в стране.

Во-вторых, Турция оказалась перед трудным выбором между поддержкой стратегически важного союзника Грузии и экономически выгодного и политически влиятельного партнера России. Поддержание территориальной неделимости Грузии соответствовало собственным национальным интересам Турции, к тому же хорошо вписывалось в ее имидж добросовестного исполнителя всех норм международного права и справедливого арбитра в региональных спорах. Однако ухудшение отношений с Россией непременно привело бы к существенному сокращению объема товарооборота и туристической активности между двумя странами, а, следовательно, оказало бы негативное влияние на общее состояние экономики Турции.

В-третьих, в более широком смысле выбор в пользу России или Грузии одновременно воспринимался как выбор между долгосрочным военно-политическим союзником – Соединенными Штатами и бывшим соперником / нынешним партнером по экономическим и энергетическим проектам – Российской Федерацией. С одной стороны, позиции Турции и России по многим вопросам региональной политики совпадают. Обе страны пытаются отдалить США от непосредственного вовлечения в дела региона и предотвратить превращение бассейна Черного моря в потенциальный плацдарм для военных операций против Ирака или нанесения удара по Ирану. Хотя Турция и остается членом НАТО, Москва и Анкара разделяют взгляды на необходимость соблюдения положений Конвенции Монтрё и режима прохода через Черноморские проливы, мотивируя это желанием избежать превращения Черного моря в «частные владения НАТО» [18, c.86-87]. Принципиальное согласие было также достигнуто в вопросе борьбы с чеченскими и курдскими террористическими организациями и противостояния сепаратистским настроениям в целях образования независимых Ичкерии и Курдистана. Однако, в случае Южной Осетии, Абхазии и Нагорного Карабаха до сих пор не существует варианта, который удовлетворил бы обе стороны.

К тому же, хотя и Россия, и Турция готовы объединить свои усилия в поисках мира и стабильности в регионе Черного моря и на Кавказе, они, уже каждая самостоятельно, продолжают поиски путей установления региональной гегемонии. Поскольку единолично сделать это Турции не хватит ни материальных ресурсов, ни политического влияния, поддержка Соединенных Штатов сохраняет для нее свое значение и в вопросах поддержания отношений с тюркскими республиками Кавказа и Центральной Азии, и в контексте реализации новых энергетических проектов в регионе.

Учитывая все эти дилеммы, традиционно существовавшие во внешней политике Турции и еще раз проявившиеся во время российско-грузинской войны, становится понятным, почему позиция Анкары на первом этапе конфликта была неоднозначной и неопределенной. Не желая осложнений в отношениях ни с одним из своих партнеров – Грузией, Соединенными Штатами и, особенно, Россией, Турция решила проводить политику нейтралитета и равноудаленности от всех сторон конфликта. Показательным в этом смысле является комментарий турецкого эксперта, директора Турецкого Проекта американского Центра международных и стратегических исследований Бюлента Алирыза: «На одной стороне находится наш ближайший союзник – Соединенные Штаты. На другой стороне – Россия, с которой мы достигли высокого уровня торгового оборота. Поэтому мы будем действовать так, как того потребуют национальные интересы Турции» [19].

В этих условиях Анкара получила дополнительную возможность доказать эффективность своего нового внешнеполитического курса – «ритмичной», «многосторонней» дипломатии активного привлечения всех сторон конфликта к сотрудничеству в рамках инициатив под председательством Турции. Таким образом, объединяя всех участников конфликта в рамках единого переговорного процесса, сразу решались несколько стратегически важных вопросов. Во-первых, исчезала необходимость делать тяжелый и, по сути, безвыигрышный геополитический выбор между разными партнерами. Во-вторых, Турция демонстрировала свою готовность быть ответственным региональным лидером, который благодаря своей «мягкой» силе (soft power) и политике «добрососедства» может влиять на динамику региональных процессов. В-третьих, имидж миротворца и искреннее желание объединить все без исключения страны Кавказа в рамках единой организации должны были способствовать улучшению турецко-армянских отношений и повысить статус Анкары в глазах Европейского Союза.

Поэтому уже на четвертый день конфликта в Южной Осетии, 11 августа 2008, премьер-министр Турции Реджеп Таййип Эрдоган заявил о необходимости создания «Кавказского Альянса» с целью обеспечения стабильности региона. Эта идея получила логическое продолжение 13 августа, когда находясь с официальным визитом в Москве, Эрдоган предложил президенту РФ Дмитрию Медведеву создать «Кавказскую платформу стабильности и сотрудничества», в которую должны были войти 3 кавказские страны – Азербайджан, Армения, Грузия, а также Россия и Турция. Кавказская платформа, наряду с такими проектами, как «Политика европейского соседства» ЕС, «Черноморская синергия» и «Большой Ближний Восток» имела целью обеспечение концептуальной и институциональной базы создания отдельного региона «Большого Кавказа» [20, c.61].

Еще одна задача, которую должна была решить «Кавказская платформа», заключалась в развитии «сугубо регионального, но всеобъемлющего подхода» для увеличения уровня доверия между враждующими нациями. По словам тогдашнего министра иностранных дел Турции Али Бабаджана, это было необходимо для того, чтобы «кавказские страны могли найти функциональный метод решения своих проблем изнутри», т.е. без привлечения аутсайдеров [21]. Эту позицию поддержал и его российский коллега Сергей Лавров, когда на встрече в Стамбуле в августе 2008 г., подчеркнул, что «главная ценность идеи Кавказской платформы заключается в ее рациональности, ведь она предусматривает, что страны региона должны сами решать свои проблемы» [22].

Несмотря на серьезные противоречия, существующие в двусторонних российско-грузинских, армяно-азербайджанских и турецко-армянских отношениях, все потенциальные участники платформы изначально поддержали идею создания многосторонней региональной организации, которая должна была сосредоточиться на решении региональных конфликтов. Впрочем, дискуссию вызвал именно предложенный Турцией формат сотрудничества 3+2 (Азербайджан, Армения, Грузия + Россия, Турция). Не отказываясь от участия в проекте как таковом, Армения выступила со своим вариантом регионального пакта безопасности в формате 3+3 (Азербайджан, Армения, Грузия + Брюссель, Вашингтон, Москва) [23].

Сама идея создания регионального пакта стабильности для Кавказа не была новой. Впервые подобная инициатива была предложена президентом Турции Сулейманом Демирелем еще в начале 2000 г. По своей структуре и главным целям она была подобна аналогичным региональным проектам – Пакту Балладура 1993-95 гг. (пакт стабильности для стран Центральной Европы и Балтии) и Пакту стабильности для Юго-Восточной Европы (идея создания этой организации, которая должна была включать все Балканские страны и способствовать мирному разрешению конфликтов в бывшей Югославии, впервые была озвучена в Сараево в июле 1999 г.). Все эти платформы строились на одинаковых принципах – стабилизация как цель, регионализм как средство [24, c.10]. Они создавались в конкретный исторический момент как насущная необходимость отреагировать на коренные изменения в региональной политической системе и в большинстве случаев не могли похвастать серьезными достижениями.

Собственно для Кавказа, помимо нереализованного проекта Демиреля, в разное время предлагалось учредить Мирную Кавказскую инициативу или же расширенную Платформу Сотрудничества ОЧЭС – ЕС (автор – президент Грузии Э. Шеварднадзе, 1999 г.); Пакт Безопасности и Мира (президент Азербайджана И. Алиев, 2000 г.); Кавказский Пакт Безопасности в формате 3+3+2, т.е. Азербайджан, Армения, Грузия + Россия, Иран, Турция + США, ЕС (президент Армении Р. Кочарян, 2000 г.) и др. [25, c.1].

Бесспорно, можно утверждать, что Кавказская платформа Сотрудничества и Стабильности образца 2008 г. с момента основания имела наибольший потенциал среди всех других подобных инициатив.

Во-первых, грузинский кризис еще раз продемонстрировал не только несовместимость интересов кавказских стран, но и во многом – их взаимозависимость. Пятидневный военный конфликт между Грузией и Россией оставил Азербайджан и Армению без важных транспортных сообщений, а также поставил под угрозу большинство региональных проектов – железную дорогу Баку-Тбилиси-Карс, нефтепровод Баку-Тбилиси-Джейхан, газопровод Баку-Тбилиси-Эрзурум, негативно влияя на имидж всех государств Кавказа как надежных и прогнозируемых партнеров ЕС и в энергетической, и в политической сферах.

Во-вторых, положительные тенденции, наметившиеся в двусторонних отношениях Турции и Армении, могли способствовать разрешению долговременных конфликтов в регионе при условии проведения многостороннего диалога.

В-третьих, активная дипломатия Турции и достаточно высокий уровень доверия, которого в то время было удостоено её руководство среди стран региона, должно было помочь продвигать идею создания подобной платформы.

В-четвертых, общие интересы и в известной степени партнерские отношения, установившиеся между Россией и Турцией, давали надежду на возможность хотя бы временно забыть о региональном соперничестве и сосредоточиться на решении неотложных проблем, которые мешали нормально развиваться обеим странам.

В-пятых, отсутствие в структуре организации других международных акторов, кроме собственно государств Кавказского региона, снижало вероятность столкновения национальных интересов и тем самым расширяло поле для принятия политических решений.

Наконец, в результате распространения процессов евроинтеграции и глобализации к странам региона постепенно приходило понимание того, что современные вызовы безопасности не могут быть преодолены самостоятельно и в нынешних условиях необходимо искать новые способы решения споров, основанные на гибкости позиций всех сторон, взаимовыгодном, «беспроигрышном» решении конфликтных ситуаций и тесном региональном сотрудничестве.

Тем не менее, наиболее оптимистичные прогнозы, которые поспешили дать турецкие эксперты после первых раундов удачных переговоров, не оправдались. Хотя Кавказская платформа и объединила в себе все страны, которые были вовлечены в различные конфликты в регионе (что, несомненно, было положительным моментом), именно эти противоречия в двусторонних отношениях стран-участниц и не позволили достичь конкретных решений в процессе выработки единой политики безопасности. Даже если в широком смысле их цели в известной степени и совпадали, то методы их достижения, а также мотивация конкретных внешнеполитических шагов были совершенно различными.

К тому же, первые лица государства, участвовавшие в переговорном процессе в рамках этой организации, представляли также и определенные политические силы в своей стране, а потому должны были принимать решение с оглядкой на общественное мнение у себя дома. Ведь многосторонний консенсус и успех на международной арене отнюдь не означал социальный консенсус внутри страны, а при определенных обстоятельствах вообще мог обернуться крахом партии/её лидера на ближайших парламентских/президентских выборах. В условиях расколотых обществ и долговременных конфликтов между соседними народами, которые имеют давнюю историю вражды, процесс согласования любых решений на внутри- и внешнеполитическом уровнях происходит гораздо сложнее и серьезно ограничивает возможности маневрирования страны на международной арене [26].

Критика Кавказского пакта касалась и нерациональности самой идеи создать еще одну организацию в регионе, где и так слишком много институтов власти и слишком мало политической воли предпринимать конкретные шаги навстречу друг другу. По мнению Синана Огана, директора Турецкого центра международных отношений и стратегического анализа, усиление безопасности по линии Черное море – Кавказ – Центральная Азия происходило бы намного эффективнее не в рамках региональных организаций, таких как Кавказский пакт стабильности и сотрудничества, а на основе двусторонних и многосторонних договоренностей, которые не создают дополнительных ограничений и не влекут за собой долгосрочных обязательств для стран-участниц [27].

С другой стороны, возникал вопрос, учитывая количество международных организаций и финансовых институтов, координирующих большое количество разнообразных программ, проектов и механизмов в регионе3, не была бы Кавказская платформа более эффективной, если бы она функционировала в составе одной из них. Прошлый опыт показал, что если новая инициатива базируется на уже существующих структурах и пользуется уже созданными материальными фондами, координация её деятельности происходит намного легче, а значит и конечные результаты – лучше. Например, Европейский Союз мог бы сыграть в этом процессе ведущую роль, включив Кавказскую платформу в рамки своей Политики европейского соседства (ENP), Взаимодействия ОЧЭС-ЕС (BSEC-EU Interaction) или Диалога ЕС-Россия (EU-Russia Dialogue) [28, c.20-21].

По убеждению экспертов Специальной группы по Кавказу, которая была создана по инициативе брюссельского Центра Европейских Политических Исследований для оценки перспектив всех предложенных форматов регионального сотрудничества, было бы намного рациональнее строить новую региональную организацию на базе ОЧЭС с привлечением дополнительных фондов Европейского Союза, чем попросту дублировать эту структуру [25, c.30]. Другая идея касалась реализации Кавказской платформы под эгидой ОБСЕ в качестве дополнительного элемента деятельности Минской группы ОБСЕ или самостоятельной структурной единицы, которая занималась бы решением «замороженных» конфликтов и возобновлением мира и безопасности в регионе Большого Кавказа [28, c.21].

Впрочем, при всех имеющихся достоинствах, подобные интернационализированные или расширенные форматы сотрудничества лишали Турцию той роли регионального лидера, которую она пыталась играть в соответствии со своей новой внешнеполитической концепцией «вовлечения», «активной дипломатии» и «отсутствия проблем с соседями» («zero-problem policy»). Поэтому Анкара настаивала на предложенном ею варианте поиска региональных решений для региональных конфликтов.

Следует отметить, что благодаря подобным инициативам Турции удалось несколько улучшить свой имидж на Кавказе и напомнить всем другим региональным силам, что никакие миротворческие и интеграционные процессы в регионе невозможны без участия в них Турции. Однако дальнейшее развитие Платформы стабильности и сотрудничества показало, что кроме Анкары, которая была заинтересована в этом проекте, поскольку стремилась повысить свой международный статус за счет расширения собственного политического влияния в регионе, ни одна другая страна-участница не была готова прилагать большие усилия, тратить свои силы, время и ресурсы для того, чтобы воплотить в жизнь планы по созданию новой системы безопасности на Кавказе.

Россия, например, имела все основания стремиться к сохранению существующего в сентябре 2008 года положения дел, которое для нее было гораздо более выгодным вариантом, чем предвоенный статус-кво. Возможно поэтому российское руководство, а соответственно и большинство государственных телевизионных каналов, не посчитали нужным уделять много внимания призывам Р. Эрдогана к созданию всеобъемлющего, многостороннего пакта стабильности с целью справедливого разрешения российско-грузинского конфликта. Вместо этого, его визит в Российскую Федерацию в разгаре военных действий был представлен как выражение поддержки российским действиям в Южной Осетии. Многими исследователями это было расценено как серьезный провал турецкого министерства иностранных дел [29, c.18].

Более того, сама Турция проводила активную дипломатию главным образом на уровне общей дискуссии. Встречи президента А. Гюля, премьер-министра Р. Эрдогана и министра иностранных дел А. Бабаджана с первыми лицами соседних государств широко освещались в турецких СМИ, однако редко носили конструктивный характер. Это позволяет сделать вывод о том, что турецкая инициатива создания Кавказской платформы больше была вопросом тактики и престижа, чем ориентированной на результат политикой конкретных действий и долгосрочных обязательств.


Подводя итоги, следует отметить, что политика Турции на Кавказе в 1990-2000 годы имела неоднозначные результаты. Анкара добилась значительных успехов в распространении своего присутствия в тюркских республиках Кавказа и Центральной Азии (особенно в Азербайджане), в первую очередь – в экономической и культурной сферах. Однако ожидания того, что Турция станет влиятельным политическим актором, не оправдались из-за противостояния других региональных государств и серьезных просчетов во внешней политике Анкары.

Очевидно, что первоначальная эйфория Турции относительно широких возможностей, возникших для нее в регионе после распада Советского Союза, быстро уступила место осознанию сложных реалий геополитической ситуации на Кавказе и ее собственных внутренних ограничителей. В конечном счете, несмотря на раннюю пантюркистскую риторику Анкары, сегодня её отношения с другими странами Кавказа определяются, главным образом, экономическими задачами, в частности, созданием и расширением рынков сбыта для турецких товаров и услуг. Актуальной остаётся проблема обеспечения энергетических ресурсов для внутреннего потребления и разработка новых маршрутов для транспортировки энергоносителей Каспийского бассейна в страны Европы таким образом, чтобы они пролегали через территорию Турции. Следовательно, торговля и экономика сегодня остаются сферами, где Турция сумела наиболее успешно реализовать свои амбиции, в то время как участие в альтернативных энергетических проектах представляется наиболее перспективным направлением развития регионального сотрудничества в будущем.

Большим потенциалом обладает новая «активная дипломатия» и «политика отсутствии проблем с соседями», которую в последнее время проводит находящаяся при власти партия Справедливости и Развития по инициативе нынешнего министра иностранных дел и неизменного советника премьер-министра по внешней политике Ахмета Давутоглу. Новый подход к решению долгосрочных конфликтов в регионе с привлечением всех заинтересованных сторон при посредничестве Турции может принести ощутимые результаты. Для этого деятельность Анкары не должна ограничиваться лишь только её участием в миротворческом процессе. Она могла бы также включать в себя и гуманитарные операции по поддержанию мира (так называемые операции третьего поколения, предусматривающие задачи послевоенного примирения общества и меры по восстановлению доверия среди населения). Используя преимущества своего уникального географического положения и наличие исторических связей и культурной близости с кавказскими народами, Турция могла бы способствовать значительному улучшению общей атмосферы в регионе.

В этом контексте новое значение приобретают программы обмена студентов, внедрение образовательных и культурных программ, которые были бы направлены на установление социального диалога между различными этническими группами и улучшение понимания на индивидуальном уровне. Однако, для того чтобы эти меры были эффективными, действия Турции должны вызывать доверие, а не опасения относительно распространения её неформального влияния в странах Кавказа. Для этого Анкара должна раз и навсегда отказаться от своих идей создания исламской конфедерации Великого Турана и воспитания в соседних государствах молодых политических элит, лояльно настроенных к этой идее. Политика пантюркизма и нео-османизма уже доказала свою несостоятельность и несоответствие требованиям времени, поэтому, очевидно, необходимо избегать подобных аргументов в современной внешнеполитической риторике.

К тому же важно, чтобы единой линии поведения придерживались как государственные, так и негосударственные акторы. Этого можно достичь при наличии двух условий. С одной стороны, правящие элиты должны иметь на это политическую волю, а с другой – достаточно рычагов влияния и ресурсов, чтобы контролировать деятельность частных фондов и неофициальных или полуофициальных организаций. В современных условиях контроль над негосударственными акторами становится все более сложной, но и более важной стратегической задачей, ведь учитывая шаткий баланс сил, являющийся залогом временного мира в регионе, деятельность любой подобной организации (даже если она представляет интересы частных лиц или отдельных социальных групп, а не официальную позицию государства) может вызвать резкую реакцию со стороны правительств стран региона и привести к очередному кризису в двусторонних отношениях Турции с ее соседями.

Стратегический выбор, который рано или поздно предстанет перед Анкарой, всё же должен быть сделан в пользу трансатлантических институтов и продолжения военно-политического сотрудничества с США, поскольку без их поддержки становление Турции в качестве регионального лидера будет слишком сложным, да и вообще маловероятным. К тому же, оставшись в регионе один на один со своим извечным соперником Россией, Турции будет трудно противостоять её всевозрастающей силе и политическому влиянию в будущем. Поэтому успешно развивая сегодня партнерские отношения с Москвой в экономической, торговой и туристической сферах, не следует отказываться от долгосрочного стратегического альянса с Вашингтоном.

Наконец, в вопросах региональной безопасности Турции следовало бы сосредоточиться на решении давних, «замороженных» противоречий и современных конфликтов, создавая рабочие группы в рамках уже существующих международных и региональных организаций, таких как ООН, ОБСЕ или ОЧЭС. Новые региональные инициативы с ограниченным кругом участников, которые вызывают дискуссии относительно самого их формата, а по своей структуре и функциям дублируют уже существующие институты, представляются намного менее эффективными. Параллельно с участием в многосторонних миротворческих процессах, Анкара в настоящее время имеет все необходимые предпосылки, чтобы достичь значительных успехов и на уровне двусторонних отношений. Решение долгосрочных противоречий с соседями, в первую очередь с Арменией, укрепило бы позицию Турции в регионе и позволило ей реализовать свои лидерские амбиции.

Прагматизм и приоритет национальных интересов над идеологическими соображениями – это те принципы внешней политики, которые позволили бы Турции вернуть утерянные возможности на Кавказе и повторно открыть для себя этот регион.



Список литературы:

1. Jones S. Turkish Strategic Interests in the Transcaucasus // Crossroads and Conflict: Security and Foreign Policy in the Caucasus and Central Asia. Ed. by Bertsch G. et al. – London: Routledge, 2000. – P. 55-66.

2. Baran Z. Turkey and the Caucasus // Turkish Foreign Policy in Post Cold War Era. Ed. by Bal I. – Boca Raton: Brown Walker Press, 2004. – P. 269-291.

3. Aydin M. Turkey’s Caucasus Policies // UNISCI Discussion Papers. – 2010. – № 23. – P. 177-192.

4. Hale W. Turkey and Regional Politics after the Cold War: Central Asia and the Middle East // Turkish Foreign Policy, 1774 – 2000. – London: Frank Cass Publishers, 2000. – P. 287-302.

5. Aydin M. Between Euphoria and Realpolitik: Turkish Policy toward Central Asia and the Caucasus // Turkey’s Foreign Policy in the 21st century: A Changing Role in World Politics. Ed. by Ismael T., Aydin M. – Burlington: Ashgate, 2003. – P. 139-160.

6. Ульченко И. МЮСИАД и ТЮСИАД. «Мусульманский» и «светский» варианты развития экономики страны: чья возьмёт? // Азия и Африка сегодня. – 2003. – №9 – С. 50-55.

7. Cem I. Turkey in the 21st Century. Speeches and texts presented in international fora (1995-2000). – Mersin: Rustem, 2001. – 228 p.

8. Киреев Н. Метаморфозы политического ислама // Азия и Африка сегодня. – 2003. – №6 – С. 17-23.

9. Temel I. Turkey: A New Actor in the Field of Energy Politics // Perceptions. –1996. – March-May. – P. 58-82.

10. Sayari S. Turkish Foreign Policy in the Post-Cold War Era: The Challenges of Multi-Regionalism // Journal of International Affairs. – 2000. – Vol. 54. – № 1. – P. 169-182.

11. Ipek P. The Aftermath of Baku-Tbilisi-Ceyhan Pipeline: Challenges Ahead for Turkey // Perceptions. – 2006. – Vol. XI – № 1 – P. 1-19.

12. Kardas S. Turkey is Optimistic about Nabucco as Budapest Summit Approaches // Eurasian Daily Monitor. – 2009. – Vol. 6 – № 10 – Accessed at: http://www.jamestown.org/programs/edm/single/?tx_ttnews%5Btt_news%5D=34369&tx_ttnews%5BbackPid%5D=27&cHash=7d95c61bd9

13. Kanbolat H. Kafkasya’da Demir Ipek Yolu // Stratejik Analiz. – 2007. – № 83; Kars – Tiflis – Bakü Demiryolu Projesi // Bizim Ahıska – Accessed at: http://www.ahiska.org.tr/yazi.php?goster=28

14. Aydin M. Regional Security Issues and Conflicts in the Caucasus and the Caspian Regions // International Security Challenges in a Changing World. Ed. by Spillmann K. – Bern: Peter Lang, 1999. – P. 117-139.

15. Sayari S. Turkey’s Caspian Interests: Economic and Security Opportunities // Energy and Ethnic Conflict in Central Asia and Caucasus. Ed. by Ebel R., Menon R. – N.Y.: Rowman and Littlefield, 2000. – P. 225-246.

16. Lussac S. Will Gas Help Resolve the Nagorno-Karabakh Conflict? // Central Asia-Caucasus Institute’s Analyst. – 17.09.2010 – Accessed at: http://www.cacianalyst.org/?q=node%2F5406

17. Пінкевич М. Безпека Чорноморського регіону. Операція «Чорноморська гармонія» // Чорноморська безпека. – 2007. – № 2 – С. 51-58.

18. Taspinar O., Hill F. Turkey and Russia: Axis of the Excluded // Survival. – 2006. – Vol. 48. – №1. – P. 81-92.

19. Aliriza B. Turkey and the Crisis in the Caucasus // CSIS Commentary. – Sept. 2008. – Accessed at: http://csis.org/publication/turkey-and-crisis-caucasus

20. Markedonov S. The Big Caucasus: Consequences of the “Five Day War”, Threats and Political Prospects // Xenophon Paper. – 2009. – № 7. – 74 p.

21. Babacan A. Calming the Caucasus – Accessed at: http://www.nytimes.com/2008/09/23/opinion/23iht-edbabacan.1.16407371.html

22. Punsmann B. The Caucasus Stability and Cooperation Platform: An Attempt to Foster Regional Accountability // ICBSS Policy Brief. – 2009. – №13. – 8 р.

23. Oskanian V. The Caucasus Moment – Accessed at: http://www.nytimes.com/2008/08/24/opinion/24iht-edoskanian.1.15583425.html

24. Batt J., Lynch D. et al. Partners and Neighbours: a CFSP for a Wider Europe // Chaillot Papers. – 2003. – №64. – 174 p.

25. A Stability Pact for the Caucasus: A Consultative Document of the CEPS Task Force on the Caucasus. Ed. by Celac S. et al. – Brussels: Centre for European Policy Studies, 2000. – 75 p.

26. Putnam R. Diplomacy and Domestic Politics: The Logic of Two-Level Games // International Organization. – 1988. – Vol. 42. – №3. – P. 427-460.

27. Ogan S. The Framework of Turkey’s Regional Security Efforts in the Caucasus Cooperation and Stability Platform – Accessed at: http://www.regnum.ru/english/1234391.html

28. Fotiou E. “Caucasus Stability and Cooperation Platform”: What is at Stake for Regional Cooperation? // ICBSS Policy Brief. – 2009. – №16. – 26 p.

29. Reynolds M. Turkey’s Troubles in the Caucasus // Insight Turkey. – 2008. – Vol. 10. – №4. – P. 15-25.

30. Kalafat Y. Turkiye-Turk Cumhuriyetleri Kultur Iliskileri // 21. Yuzyilda Turk Dis Politikasi. Ed. by Bal I. – Ankara: Ankara Global Arastirmalar Merkezi, 2006. – P. 491 – 535.

Gaber Y.V.

Turkey’s Policy in the Caucasus: the Region of Lost Opportunities

The article provides a comprehensive study of Turkey’s policy in the Caucasus since the dissolution of the Soviet Union in 1991 until nowadays. The author distinguishes several stages in the process of the formation of Turkey’s regional strategy and later analyzes the impact of various internal and external factors on its transformation in the last twenty years.



Key words: Turkey, Caucasus, Pan-Turkism, pragmatism, Caucasus Stability and Cooperation Platform

1 Общая граница Турции и Азербайджана существует лишь на небольшом отрезке протяжённостью 10 км в районе азербайджанского эксклава Нахичевани.

2 Обобщающее название всех последователей этого движения, по имени его основателя – Фетхуллаха Гюлена.

3 Исчерпывающий список международных миссий и региональных проектов, направленных на восстановление мира и стабильности в регионе Кавказа, приводится в Fotiou E. [28].