Павел Романов и Елена Ярская-Смирнова. Москва: Вариант, 2007, 430 стр - polpoz.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Павел Романов и Елена Ярская-Смирнова. Москва: Вариант, 2007, 430 стр - страница №1/3

Юлия Градскова
Между идеологией и повседневностью – советская социальная политика в исторической перспективе
Рецензия на книги:
Советская социальная политика 1920-х-1930-х годов: идеология и повседневность. Павел Романов и Елена Ярская-Смирнова. Москва: Вариант, 2007, 430 стр.

Советская социальная политика: сцены и действующие лица, 1940-1985. Павел Романов и Елена Ярская-Смирнова. Москва: Вариант, 2008, 373 стр.
Новый двухтомник по истории социальной политики приглашает читателя в путешествие по хорошо известным и в то же время, незаметным и забытым, страницам советской истории. Возможно, кому-то из читателей представляется, что исследование по истории социальной политики должно было бы представлять собой систематизированное изложение основных направлений социального конструирования и помощи; некоторые читатели, возможно, подумают, что издатели, ошибочно уделили столь значительное место в сборнике подробному разбору стратегий написания жалоб ветеранами войны в первые послевоенные годы или карикатурам на бытовое поведение из журнала Крокодил и «случайно» совместили в одной коллекции публикации о гулаговской системе трудармий в годы войны, повседневной жизни студенчества в 1920-е годы и статью об ивановском интердоме. Однако внимательное чтение статей живо и аргументировано информирующих нас о той или иной странице повседневной жизни прошлого, приводит к выводу, что объединение всех этих разнородных статей в сборнике, посвященном советской социальной политике, является хорошо продуманным.

История советской социальной политики в целом – относительно новая тема для исследований советской истории. Известно, что в американской советологии новый взгляд на советскую социальную политику, а именно обнаружение у советского государства наряду с репрессивными функциями классовой борьбы также и некоторых функций государства всеобщего благосостояния (welfare state) на рубеже 1970-1980-х годов, привело к серьезному пересмотру прежних подходов к советскому обществу и появлению нового ревизионистского направления в историографии. Наиболее яркие представители этого направления – Шейла Фицпатрик и Стивен Коткин1 – показали, что репрессивная политика советского государства была тесно связана с мерами государственной помощи и поддержки, а также – с возможностями продвижения вверх по социальной лестнице внутри новой советской иерархии.

Что касается отечественных авторов, советская социальная политика сравнительно недавно начала вызывать исследовательский интерес. Среди публикаций, чьи авторы стараются осмыслить характер, методы и последствия советской социальной политики, прежде всего можно назвать предшествующие публикации редакторов данного сборника,2 а также, публикации по истории советской повседневности.3 Особенно важным вкладом среди последних представляется работа Натальи Козловой, показавшей связь между усвоением нового языка описаний социальной реальности и «культурностью»; приобретением новой советской идентичности и продвижением по социальной лестнице.4 Внимание советскому социальному регулированию и социальным аспектам мотивации труда на советском предприятии было также уделено в публикациях, посвященных истории крупных московских заводов – Электрозавода и завода Серп и Молот.5 Публикации исследователей гендерных отношений в советском обществе, в свою очередь, наметили основные направления критики советского варианта политики гендерного равенства, подчеркивая двойную занятость женщины в рамках контракта «работающая мать».6

Несмотря на эти публикации, комплексное изучение значения и разнородных последствий советской социальной политики находится лишь в начальной стадии.

С другой стороны, в социологической традиции сложившейся на «Западе», социальная политика чаще всего рассматривается как система установлений, мер и практик, осуществляемых государством, общественными и благотворительными организациями и направленных на обеспечение благополучия граждан. Таким образом, социальное благополучие граждан оказывается связанным с устойчивым демократическим развитием, а государству (welfare state) отводится важная роль в целенаправленной деятельности по перераспределению ресурсов среди граждан. Существующие сегодня классификации режимов welfare (наиболее известным является, вероятнее всего, предложенное Эспинг-Андерсен деление режимов welfare на либеральные, консервативные и социал-демократические7) разработаны лишь на основе изучения стран Западной Европы и Америки. Хотя многие современные исследователи государства всеобщего благосостояния в целом согласны с необходимостью усовершенствования существующих классификаций и включения Советского Союза и других бывших социалистических государств Восточной Европы в существующие типологии,8 эта проблема продолжает оставаться дискуссионной.9

Рассматриваемая двухтомная публикация вносит значительный вклад в дискуссию о сущности советской социальной политики. Ее отличает целый ряд новаторских подходов. Во-первых, это стремление объединить отечественных и зарубежных исследователей – в сборник были включены как работы российских исследователей, так и переводы работ зарубежных авторов, в одном случае даже работа, опубликованная американской исследовательницей Бернис Мэдисон в 1960м году. Среди российских исследователей также присутствуют как широко известные, так и новые имена, в целом внушительно представляющие региональное разнообразие России. Такая композиция сборника позволяет читателю увидеть сходства и различия в интерпретациях и сформировать свой взгляд на проблемы советской социальной политики. Во-вторых, сборник следует хронологическому подходу (первый том посвящен 1920-1930-м годам, второй – 1940-1980м), что позволяет выделить значительные хронологические отличия в целях и методах советской социальной политики, часто остающиеся «незамеченными» в социологических публикациях о советском welfare state. В третьих, сборник в значительной степени построен на региональном материале и использует впервые вводимые в оборот архивные документы. Наконец, один из разделов сборника непосредственно посвящен гендерным аспектам социальной политики,10 а значительное количество статей в той или иной степени используют гендерный подход, проливая свет на «неочевидные» и нередко сложные пересечения гендерных и социальных иерархий.

Кроме вышеперечисленных достоинств публикации, хочется отметить, насыщенность сборника иллюстративным материалом. Публикуемые плакаты, фотографии, рисунки и карикатуры являются важными не только для создания «духа эпохи», но и рассматриваются многими авторами статей в качестве важного материала для анализа.

Во вступительной статье к первому тому составители сборника отмечают, что книга задумывалась, как «средоточие нескольких перспектив – история советской социальной политики, социальной истории и культуры советской повседневности» (т1, 9). Также во вступительной статье вводится и одна из основных проблем, с которой сталкиваются все, кто когда-либо начинал заниматься советской социальной историей – зыбкость и неопределенность грани между декларативными и реальными элементами социальной политики (т1, 8). Эта проблема прослеживается и в статье Линн Мэлли, где громкие заявления советской власти о необходимости привлечении женщин к общественной жизни противопоставляется маргинальному положению молодых женщин в местных комсомольских организациях (на примере деятельности ленинградского Театра Рабочей Молодежи), и в статье Александра Морозова, посвященной тяжелой жизни казанских безработных на фоне громких деклараций о помощи людям труда в 1920-е годы. Однако авторы сборника не ограничиваются лишь констатацией отличий декларируемого от реального (в этом случае книга вряд ли бы привнесла что-либо новое по сравнению с советологическими публикациями времен холодной войны), но в каждом конкретном случае, внимательно прослеживают: что именно из декларируемого воплощалось в жизнь, как оно интерпретировалось предполагаемым адресатом (например, молодыми женщинами или безработными) и к каким разнонаправленным последствиям эта реализация приводила.

Многие проблемы, которым посвящены публикации первого тома сборника, являются практически неисследованными. Такой, например, представляется уже упомянутая история помощи безработным в ранние советские годы, попытки предотвращения жестокого обращения с детьми, рассматриваемые в статье Ольги Бендиной или новая для отечественных исследователей тема формирования публичного дискурса о сексуальности и подходов к половому воспитанию в 1920е годы, рассматриваемые в статье Артемия и Натальи Пушкаревой. Взгляд через призму социальной политики позволяет узнать много нового и о тех исторических событиях и процессах, которые, казалось бы, изучены уже довольно широко. Так, например, разрушительные последствия революции и гражданской войны для социальной жизни всех слоев российского общества (далеко не только тех, кого можно отнести к представителям состоятельного или образованного сословия) явственно выступают в статье Юлии Морозовой, показывающей, что традиционно высокая грамотность жителей немецкой автономии существенно снизилась. «Неожиданным» представляется и международное сотрудничество Советской России в отношении помощи голодающим детям – противоречия в советской и чехословацкой интерпретации «блага детей» подробно анализируются в статье Татьяны Смирновой. Работа Светланы Тулаевой, в продолжение темы, поднятой Шейлой Фицпатрик, демонстрирует непосредственную связь между движением «ударничества»/стахановским движением с одной стороны, и растущей социальной дифференциацией с другой.

Второй том сборника продолжает начатые дискуссии о направлениях, методах и противоречиях советской социальной политики. В качестве методологических источников для написания второго тома упоминаются феноменологический подход к истории и работы немецких историков по истории повседневности (Елена Ярская-Смирнова, Павел Романов, Наталия Лебина). Таким образом, анализ вновь оказывается направлен не столько на декларации о «процветании советских граждан» или «на свидетельства ужаса эпохи», сколько на «ее многочисленные противоречия, лакуны, механизмы, при помощи которых люди достигали внутренней свободы, подстраивали под себя многочисленные правила и регуляции, добивались определенного уровня социальной интеграции и притирки разнообразных бюрократических и идеологических механизмов к повседневным нуждам» (т2, 10). Такой анализ призван предотвратить упрощенный черно-белый взгляд на советскую историю, столь характерный для раннего пост-советского историописания.

Послевоенный период, представленный во втором томе сборника, оказывается еще более непростым для анализа социальной политики, возможно, именно вследствие видимого «отсутствия» громких событий в этой области. Наиболее фундаментальные проблемы социальной политики этого периода анализируются, с моей точки зрения, в статьях именно зарубежных авторов. Так, Крис Бартон предпринимает смелую попытку рассмотрения политики в области здравоохранения периода позднего сталинизма с точки зрения «государства благоденствия» и приходит к выводу о наличии некоторых признаков, на основании которых можно было бы говорить о формулировании понятия социального гражданства уже в тот период времени (т2,190). В тоже время, Энн Лившиц на основании анализа реформирования средней школы в военные и послевоенные годы, пришла к выводу о том, что реализация этих реформ способствовала «дальнейшей стратификации советского общества, декларативно упраздненной ранне-советскими школами» (т2, 172).

Многие публикации второго тома обращаются к темам регулирования семейных и бытовых взаимоотношений советских граждан. Так статья Елены Жидковой посвящена ранее неисследованным практикам «посредничества» партийных и профсоюзных организаций в решении семейных конфликтов и контроле над исполнением родительских обязанностей. При этом особое внимание автор уделяет роли этой деятельности в поддержании советского гендерного контракта «работающей матери». Противоречия в повседневных практиках советской женственности анализируются также на основе анализа публикаций сатирических журналов (Мария Антонова) и социальных правил использования автомобиля (Ростислав Кононенко). В свою очередь, статья Галины Карповой анализирует сложности и противоречия повседневных практик советской антиалкогольной кампании вплоть до периода перестройки.

Различные периоды советской истории представлены в двухтомнике, к сожалению, неравномерно. Так, в первом томе большинство статей посвящено 1920м, а не 1930м годам. И это вполне объяснимо – 1920е годы – это период, который лишь недавно был «открыт» заново российскими историками, период относительной свободы развития многих социальных инициатив, в том числе инициатив «снизу» и международных. Поэтому, столь интересно читать, например, о дискуссиях об определении «нуждающихся» в Казанской губернии (Александр Шамигулов) или формировании социальной группы «советского студенчества» (Гузель Амалиева). Однако, один из наиболее трагических периодов советской социальной политики – с начала первого пятилетнего плана до окончания Второй мировой войны, тот период когда она была особенно тесно переплетена с репрессиями, депортациями и дискриминацией, по-прежнему остается сложным для анализа. В тоже время второй том сборника делает важный шаг и в этом направлении тоже, публикуя две статьи, одна из которых посвящена политике в отношении детских домов на Кубани накануне и сразу после немецкой оккупации (Кринко, Хлынина, Юрчук), а другая – анализирует повседневные практики выживания мобилизованных в трудовые армии на Урале (Георгий Гончаров).

В целом, на первый взгляд столь разрозненные публикации двухтомника, с моей точки зрения, способствуют выделению нескольких проблемных моментов, требующих дискуссии и дальнейших исследований. Одним из таких моментов является проблема равенства и социальной справедливости. Как известно, СССР провозгласил себя страной, где все граждане, независимо от социального происхождения, пола и принадлежности к той или иной этнической группе, являются равными в своих правах и возможностях. Поэтому, социальное выравнивание по определению являлось одной из декларируемых целей советской социальной политики – например, практики перераспределения жилья и ресурсов в пользу «неимущих» хорошо показаны в статьях Марка Мееровича и Александра Шамигулова, опубликованных в первом томе сборника. Однако, на протяжении всего периода существования советского государства социальное, гендерное и этническое неравенство являлось постоянным фактором повседневной жизни. Таким образом, важным представляется обращение авторов сборника к опыту выживания и взаимодействия с советскими властными структурами социальных групп, оказавшихся в особенно бесправном положении – женщин, которым было отказано в проведении операции по искусственному прерыванию беременности по закону 1936 года (Наталия Лебина); поволжских немцев, ставших жертвами депортации и «мобилизованных» в трудармию в период войны (Георгий Гончаров); инвалидов Великой Отечественной войны, деятельность которых по защите собственных прав в первые послевоенные годы убедительно представлена как одно из проявлений социальной активности населения, оказывающей давление на властные структуры, ответственные за выработку социальной политики (Екатерина Чуева).

Проблема социального неравенства и практик выживания и взаимопомощи различных групп населения Советского Союза, ставших жертвами социальной дискриминации, представляется плодотворной темой для будущих исследований. Например, распространение выработанной методологии анализа механизмов социальной дифференциации и способов, которыми различные социальные группы могли добиться улучшения своего положения, на другие группы населения – представителей других депортированных этнических меньшинств, матерей-одиночек и незаконнорожденных детей (новых социальных категорий, появившихся после принятия закона о семье в 1944 году), эвакуированных «в тыл», спецпоселенцев, несовершеннолетних домработниц 1920-1950х годов и многих других – могло бы не только существенно расширить наши знания по советской социальной истории, но и оценить историческую роль этих механизмов.

Другой важной темой для продолжения дискуссий, которая может быть сформулирована на основе публикаций двухтомника, является изучение и описание методов осуществления политик государственной заботы и контроля. Публикации сборника приводят довольно широкий ассортимент мер, используемый для реализации социальной политики – от конвоирования до театральной постановки и карикатуры, от уголовного наказания за аборт до «товарищеского суда», от выдачи хозяйственного мыла и осенне-зимней одежды ветеранам войны до создания пропаганды массового туризма, от изменения инфраструктуры общественного питания до закона о «паразитах». Более углубленное изучение этой проблемы, вероятно, может быть связано с дальнейшим исследованием практик повседневной работы таких институтов как, например, центров социально-правовой помощи беременным женщинам при женских консультациях, гулаговских амбулаторий, дружинников (вопрос о практиках работы бригад содействия милиции поднят в статье Наталии Лебиной во втором томе сборника), женсоветов и интернатов для «аномальных» детей. Были бы интересны и исследования ориентированные на биографии или опыт профессиональной деятельности тех, кто осуществлял социальную политику – в данном сборнике подобное направление исследований частично представлено в статье Криса Бартона, анализирующей, среди прочего, реформаторскую деятельность министра здравоохранения Сергеева (1947-1953).

Сборник также вносит существенный вклад в исследование краткосрочных и долгосрочных последствий советской социальной политики. Так, опубликованные материалы показывают, что политические плакаты и смешные картинки из Работницы и Крокодила не просто критиковали нравы, но и ставили своей целью идентификацию советских людей, разделение их на «своих» и «чужих», а исследования послевоенных социальных мифов в отношении гендерных ролей помогают понять причины популярности «естественных» представлений о мужской и женской природе в первые годы пост-социалистических реформ. Представляется особенно важным продолжение изучения влияния тех или иных решений в области социальной политики на уровень солидарности и атомизированности общества, повышение или понижение гражданской активности. Таким образом, публикация двухтомника способствует развитию исследований социальной политики и намечает некоторые из направлений таких исследований.
Журнал исследований социальной политики. 2003. Т.1. № 1.
Рецензия на книгу: Черносвитов Е.В. Социальная медицина. Учебное пособие для студ. высш. учеб. заведений. М.: Гуманит. изд. центр ВЛАДОС, 2000. 304 с.
Учебный курс “Социальная медицина” входит в образовательный стандарт по специальности 350500 – Социальная работа, которая была введена в вузах бывшего Советского Союза в 1991г. параллельно с учреждением одноименной профессии. Рецензируемое издание продолжает серию учебных пособий, выпускаемых Гуманитарным издательским центром ВЛАДОС и Московским государственным социальным университетом в рамках государственной программы научно-методического обеспечения специальности «Социальная работа». Следует приветствовать издательскую активность в этом направлении, способствующую накоплению учебных текстов и расширению проблемного поля социальной работы – этого нового феномена для российских образования, науки, занятости.

Книга «Социальная медицина» издателями представлена в качестве «первого учебного пособия, освещающего в простой и доступной форме основы социальной медицины» (из аннотации), и автор уверен, что хотя в России «подобные работы еще не издавались … наше общество достаточно созрело, чтобы осознавать и решать проблемы, которые находятся в компетенции социальной медицины» [с.3]. Констатируя новый уровень развития общественных отношений, эта публикация выдвигает на первый план вечную проблему лечения не болезни, а человека со всеми его особенностями, склонностями, помещенного в определенный социальный контекст. Осуществление такого социального проекта возможно только объединенными усилиями врача и социального работника, который помогает больному совладать с трудностями социального и социально-психологического характера. Впрочем, в пособии предлагается решить проблему радикальным способом – ввести должность социального медика, который и возьмет на себя всю заботу о социальном здоровье общества и социальной реабилитации отдельных граждан.

В книге две части и шестнадцать глав. Первая, наиболее крупная часть посвящена общим вопросам социальной медицины. Здесь рассматриваются истоки и эволюция дисциплины, начиная от целителей эпохи фараона Эхнатона до социальных потрясений ХХ столетия, связанных с войнами и миграцией, с их «многочисленными психическими нарушениями и травмами» [с.13], ростом преступности и такими проблемами, как «комплекс неполноценности, который охватывает побежденный народ, и комплекс вины, испытываемый народом-победителем» [с.12]. Вопросы социального неравенства, преломляемые в ракурсе здоровья, которые входят сегодня в тематическое ядро мировой социальной медицины, к сожалению, остаются за рамками и этой главы, и всего пособия.

Важные параграфы об истории социальной медицины во второй главе пособия включают лишь краткую характеристику таких направлений дореволюционной и советской России, как учение о социальной патологии, социальная гигиена и советская гигиена, советская научная школа психиатрии, а также германского, английского и американского опыта развития социальной медицины двадцатого столетия. Автор даже приписывает Институтам социальной медицины в США и Великобритании функцию отцовства по отношению к социальной работе, которая, по мысли Е.В.Черносвитова, появилась в этих странах после второй мировой войны [с.19]. Отметим, кстати, что США и Великобритания недавно отмечали столетие образования и практики социальной работы.

Более удачными представляются параграф о вскрытии взаимосвязи «власти, формы правления и социально-медицинских концепций», в котором автор разбирает репрессирующую функцию психиатрии в период позднего социализма [с.20-21], и глава о качестве жизни пожилых людей. Следует отметить интересную главу о современных интерпретациях психосоматической сферы человека, которая фактически выводит читателя на сравнительный анализ психоаналитического, гуманистического, клинического и психофармалогического дискурсов. Автор не только освещает основные идеи каждой традиции, но и приводит критику их положений. В заключительной главе книги разбираются основы различных школ психотерапии.

В пособии выделяются проблемы социальной медицины, актуальные на постсоветском пространстве («вынужденные переселенцы», знахарство, коммерциализация медицины, безответственность рекламы, «эротизация населения», снижение качества профилактической работы с группами риска и психиатрическими пациентами, «десоциализация детей»), а также общие проблемы, фиксируемые как в России, так в странах Запада в связи с научно-техническими достижениями: «генная инженерия, клонирование, криогенизация, трансплантация и имплантация органов, эвтаназия, селекция, экспериментирование на людях, омолаживание, изменение половой принадлежности и др.» [с.21-22]. Вынуждены отметить, что оба перечня представляет собой смесь из научных подходов, субъективированных оценочных клише, медицинских практик и этических регламентов, отобранных при помощи определенной идеологии, к которой склоняется сам автор. В последующих главах книги эта идеология раскрывается во всей своей полноте.

Так, уже в третьей главе при обсуждении смысла понятия «социопатия», под которым автор понимает «все негативное, имеющее истоки и корни в нашей реальности и прямое отношение к общественному здоровью» [с.23], оказывается, все плохое в нашей реальности должны диагностировать, прежде всего, психиатры и психологи. В более узком смысле социопатии трактуются в учебном пособии как «всякого рода расстройства поведения, изменение образа жизни, рода деятельности, семейного положения» [с.28]. При таком определении существует вероятность, что весьма многие из читателей смогут примерить на себя ярлык «социопата». В приводимом здесь же примере автор красноречиво поясняет: «отец [двух погибших взрослых сыновей] стал… придирчивым и несправедливым… развил бурную общественную деятельность – решил заняться правозащитным делом. Его поведение приобрело явные психопатические черты. По сути своей, это пример социопатии» [с.29]. Неудивительно, что после страшной трагедии в семье человек может изменить свое отношение к жизни, а общественная работа порой дает шанс совладать с депрессией и вернуться к жизни. Однако акценты в учебном пособии расставлены по-другому: человеку приписывают диагноз, причем общественная деятельность служит дополнительным аргументом для создания образа больного.

Четвертая глава обсуждает «закономерности возникновения, развития и распространения в обществе здоровья» [с.47] и заболеваний. Актуальным представляется сама постановка вопроса о политике охраны здоровья, сложных феноменах инфекционных болезней и медикаментозной безопасности. Однако текст изобилует сентенциями, которые совсем не ожидаешь увидеть в современном учебном пособии, предназначенном для социальных работников. Автор яростно нападает на противозачаточные средства, приводя лишь односторонние доводы: «Последствия применения этих препаратов хорошо известны: бесплодие, выкидыш, рождение уродов. Более того, каждая десятая, систематически принимающая противозачаточные препараты, погибает от острого нарушения мозгового кровообращения» [с.56]. При этом в пособии более никак не обсуждается контрацептивная культура, а социально-медицинские аспекты абортов и беременности подростков затрагиваются в параграфе с характерным названием «Медико-деонтологические проблемы смертной казни и эвтаназии».

На фоне репрессивных мер, применяемых в СССР к токсикоманам и их родителям, современные попытки объяснить алкоголизм, наркоманию и токсикоманию социально-экономическими или психологическими условиями кажутся автору явно несостоятельными. При этом авторская трактовка токсикомании как извращения вкуса привлекает своей оригинальностью: «как же иначе объяснишь то, что подростки до потери сознания нюхают, например выхлопные газы машины или поедают собачий кал?» [с.232]. Однако, скорее всего, считает Черносвитов, причины лежат в генетических особенностях: «у родителей с отягощенной патологией наследственности рождаются дети – токсикоманы или наркоманы («мутанты», «дегенераты», «выродки», по разной терминологии)» [с.58]. Автор совершенно не согласен с «психологизаторами наркомании в том, что токсикоманы, алкоголики и наркоманы очень разные и по личностным, и по характерологическим, и по способностям переживания и мышления субъекты» [с.58]. Таким образом, будущим социальным работникам навязываются такой язык и такие формулы, вопреки которым собственно и развивается современная гуманистическая профессия11.

Автор увлечен идеями Лебона и Фрейда о психических эпидемиях, психологии масс и криминальной толпе [с.58-71]. По сравнению с этой темой, внимание практически вовсе не уделяется проблемам бедности и дискриминации. Вместе с тем, автор справедливо ставит важный для социальной медицины вопрос о проблемах беженцев и вынужденных переселенцев [с.72-80], затрагивая проблемы их правового статуса, гражданства, охраны здоровья, занятости и образования. Московская прописка и идеологические установки автора выразились в его удовлетворении усилиями столичных властей, наладившими «взаимодействие со всеми городскими организациями, имеющими отношение к регулированию миграционных потоков» [с.79]. Как видно, речь идет и о многочисленных, хорошо известных будущим социальным работниками по публикациями в печати и телепередачам, дискриминационным мерам московской мэрии и уличным проверкам паспортного режима. Во всяком случае, читатель может убедиться, что: «одним из следствий многолетней работы по регулированию миграционных потоков является, в частности, изменение национального состава вынужденных мигрантов в сторону увеличения удельного веса этнических россиян» [с.79]12.

Интересная по замыслу и насыщенная случаями из жизни глава 6 «Социальная медицина и чрезвычайные ситуации» вводит читателя в странный и опасный мир инвалидности. Здесь мы узнаем, что политическое участие инвалидов «есть не что иное, как спонтанный способ реабилитации» [с.94], который имеет «две стороны: позитивную, ибо это явление можно расценивать с медико-социальной позиции как способ гиперсоциализации (то есть компенсации), и негативную, то есть уводящую инвалидов от решения их насущных проблем» [с.93]. Получается, что социальная медицина есть не критика медикалистского подхода и не гуманизация медицинских практик, а, как и двести лет назад, медикализация всей социальной жизни.

По мысли Фуко, медицинская политика восемнадцатого века заключалась в тотальной медикализации населения. Этот процесс связан с созданием системы «медицинской полиции», которая наряду с экономической регуляцией и охраной правопорядка должна была обеспечивать здоровье и благополучие населения, ставшее в тот период объектом наблюдения, анализа, интервенции и модификации. Уже тогда фиксируется необходимость создания более тонких и адекватных механизмов власти и контроля над этим самым населением, которое понимается в качестве реального или потенциального трудового ресурса. Биологические характеристики населения, понимаемые не только как различия между богатыми и бедными, здоровыми и больными, но и с позиций большей или меньшей пригодности для работы и обучения, перспективой выжить, умереть или заболеть, – становятся важнейшими факторами экономики и государственного управления. Относительно общества, здоровья, болезней, условий жизни, жилища и привычек стало формироваться «медико-административное» знание, которое обеспечило фундамент социальной политики девятнадцатого века и во многих отношениях остающееся авторитетным и в дальнейшем (Foucault, 1980. P.170-172).

Рецензируемое пособие последовательно воспроизводит подобную идеологию медикализации: опыт общественной деятельности и отстаивания прав редуцируется здесь к биологическому инстинкту «адаптирования с окружающей средой» [с.94] или патологическим наклонностям личности: «случается, что инвалид, став социопатом с чертами сутяжничества, начинает судебным путем требовать от государства все больших благ» [с.96]. Обвинение и виктимизация родителей детей-инвалидов, как и биологизация поведенческих отклонений – задача автора, достигаемая в представленных иллюстративных кейсах, каждый из которых может вполне быть положен в основу голливудского триллера. В одном случае стокилограммовый слабоумный сын насилует и убивает мать, о чем становится известно отцу, который в этот момент выполняет задание по поимке террористов, захвативших самолет; полковник милиции немедленно умирает от инфаркта миокарда, не сумев обезвредить опасную группу, в результате чего самолет с пассажирами и экипажем взрывается в воздухе. В другом случае мать и отец несколько лет пытаются выяснить, кто из них генетически виновен в том, что их дети один за другим рождались с астмой и клептоманией, в результате отец теряет работу, а мать кончает с собой. Вывод один – семья вовремя не обратилась к социальному медику, а все из-за того, что такого вида помощи у нас пока еще не было.

Пожалуй, апофеозом репрезентации социальной медицины как всепоглощающего контролирующего института является глава 8, посвященная вопросам секса и пресловутой «эротизации населения». Здесь автор прямо заявляет, что «единственной инстанцией, которая способная контролировать эротическую сторону жизнедеятельности общества, является социальная медицина» [с.127], которая, продолжает автор, может исследовать и купировать такие страшные для общественного здоровья явления, как перверсии (там же). Черносвитов сразу оговаривается, что «сейчас о “сексуальных меньшинствах” следует писать и говорить осторожно, ибо для них создана прочная правовая база (право на гомосексуализм)…. Теперь они, вроде бы, во всем равноправные граждане… Но только не для медицины» (с.130-131). Автор пособия утверждает, что все существующие объяснения перверсий сходятся в главном: это есть болезнь, причем неизлечимая (с.132). Гомофобные установки автора учебного пособия налицо: «И хотя современные гомосексуалисты пошли в политику, искусство, журналистику, в коммерцию… вряд ли они могут стать выразителями интересов широких слоев населения, даже манипулируя его сознанием и зомбируя его в отношении наклонностей и влечений. У «сексуального большинства» против «сексуального меньшинства» есть мощная врожденная психологическая защита» [с.134]. Позднее автор приоткрывает завесу тайны над тем, что на самом деле происходит в кабинете уролога: оказывается, «спорные случаи, касающиеся определения врожденного или приобретенного гомосексуализма, порой легко разрешаются в урологическом кабинете: предстательная железа является сильнейшей эрогенной зоной, способной изменить сексуальную ориентацию» [с.202]. Налицо иллюстрация того, о чем говорит И.С.Кон в своей книге [Кон, 1998] и в электронных публикациях. По его мысли, несмотря на то, что Всемирная организация здравоохранения выражает позицию мировой медицины, что гомосексуальность не является болезнью и не подлежит «лечению», многие отечественные психиатры и сексопатологи, отчасти по невежеству, а отчасти продолжая традиции советской репрессивной психиатрии, которая патологизировала любые индивидуальные особенности, не вписывавшиеся в официальный канон «советского человека», продолжают считать гомосексуальность опасным «половым извращением», нагнетая в общественном сознании страх и нетерпимость.

Вспомнив о том, что «и самый опустившийся бомж – это человек, и поэтому является субъектом закона о правах человека» [с.85], автор позже вновь возвращается к гуманистической риторике, когда приходит к выводу о том, что «мутанты, как показывают клинические наблюдения, это больные люди, а не преступники» [с.233]. Мутантами в данном случае, очевидно, он называет сексуальных «первертов». Позиционируя себя сторонником Ломброзо [с.149], который был известен своими идеями об «атавизме» преступника и «особенно не щадил женщин-преступниц», Черносвитов рассказывает о важности учета в социальной медицине особенностей личности и характера преступника. К сожалению, данная тема раскрыта довольно скупо [с.148-150], хотя автор имеет богатый опыт эмпирических исследований в данной области.

Интересно, что вторая часть пособия «Прикладная социальная медицина» уделяет чрезвычайно много внимания строению тела и характеру, продолжая традиции, которым не одна сотня лет, и где идеи Ломброзо – лишь небольшой эпизод в истории такого широко известного направления, как морфология человека. В учебном пособии типологиям человеческого характера на основании строения тела, пола и физиологии посвящено 74 страницы, или почти одна четвертая всей книги [с.159-233]. Такое повышенное внимание к спорным теориям, безусловно, дает пищу для размышления: если социальный работник затрудняется с определением причин в ситуации, когда его клиент испытывает трудности социального плана, на помощь всегда придет методика классификации на основе визуальных признаков или затверженные «истины», напоминающие астрологические прогнозы: «В отчаянии астеник может совершить убийство… педофилы тоже чаще всего астеники» [с.206]; «среди представителей данного <психастенического> типа редко встречаются мошенники» [с.208]; «сексуальные проблемы действительно занимают важное место в жизни истерического типа» [С.209] и так далее. Пламенный революционер – это, оказывается, аффективно-неустойчивая, паранойяльная личность [с.215].

В ходе обсуждения морфологических сюжетов автор приходит к нетривиальным выводам относительно социальной сущности тела [с.172], хотя это, порой, соседствует с морализаторскими клише: «культуризм – крайняя степень извращения социо-биопрограмм человека»; «женские прелести <фотомоделей> отражают тягостную синдромологическую картину нарушения всех составляющих функции деторождения» [с.173]; «женщины красят ногти лаком разного цвета в разные периоды, иногда совершенно не давая себе отчет, почему они выбирают тот или иной цвет. Это тоже характерный социальный синдром» [с.182]. Такое пристальное внимание к телу индивида и всего социального организма традиционно для профессиональных интересов врача, который в восемнадцатом веке стал великим советником, экспертом благодаря власти медицинского знания. При этом именно функция гигиениста, а не престиж терапевта, сделала его позицию настолько политически важной, чтобы в девятнадцатом столетии он смог аккумулировать экономические и социальные привилегии [Foucault, 1980, p.177]. Выражая обеспокоенность технологическим прогрессом современной медицины и задумываясь о связанных с ними дилеммах этического характера, автор рецензируемого пособия по сути дела стоит на тех же позициях административно-медицинского контроля за всеми сферами жизни человека, которые получили свое оформление более двухсот лет назад и живы до сих пор.

При чтении учебного пособия Черносвитова порою создается впечатление, что автор предпочел использовать возможность обратиться к 10 тысячам потенциальных читателей «Социальной медицины» (это обозначенный тираж книги) не только в качестве педагога, излагающего накопленные поколениями ученых знания ученых и понятийный аппарат дисциплины. Автор предстает в образе одетого в белый халат пламенного трибуна, властного эксперта, бичующего язвы современного общества, уверенно излагающего выношенную доктрину. На это указывают некоторые особенности структуры «Социальной медицины» – во-первых, весьма скромная библиография, состоящая всего лишь из 35 наименований, включая издания с такими чисто медицинскими названиями, как «Клиническая иммунология», «Медико-биологическая статистика», «Справочник врача общей практики». Во-вторых, – отсутствие таких распространенных дидактических приемов, как вопросы к занятиям, рекомендованная литература по разделам, других привычных атрибутов учебного пособия. Автор откровенно заявляет в последней фразе Заключения «так получилось, что «Социальная медицина» в целом проникнута пафосом противостояния всевозможным спекуляциям, профанациям и мистификациям вокруг проблем, которые до сих пор в России не решались адекватно» [с.299].

Мы полагаем, что этот пафос противостояния помешал автору преодолеть собственную политическую ангажированность, а профессиональная ограниченность неожиданно обернулась другой своей стороной – стремлением распространить медикалистский дискурс на все стороны общественной жизни. Попытка гуманизировать медицину в запале благородной борьбы за моральный идеал оказалась забыта, и вот мы уже увлечены вслед за патологом, который стремится все современное общество рассадить по склянкам со спиртом, подобно служителю Кунсткамеры. У этих склянок, по мысли уважаемого Черносвитова, должны стоять социальные медики, строго следящие за любыми отклонениями от нормы. В такой идее нет ничего оригинального. Сама идея социальной медицины восходит к «медицинской полиции» восемнадцатого века – времени, когда отношение к человеку как к предмету рациональной регуляции воплотилось в разнообразных практиках контроля, в том числе в таких сферах, как тюрьмы, фабрики, клиники, сексуальность и психиатрия. Общим принципом управления в них выступает способ контроля, который М.Фуко называет власть-знание. Человек здесь становится объектом рациональной регуляции и анализа, подобно тому, как наше тело оказывается объектом, открытым для наблюдения при медицинском обследовании.

Тем самым управление социальным порядком оказывается насыщенным авторитарными практиками медицинской интервенции и контроля, относящимися не только к заболеванию, но и общим формам существования и поведения, в том числе, сексуальности. Сфера сексуального, по мысли М.Фуко, в особенности за последние двести лет, постоянно подравнивалась под четко определенную норму развития от детства и до старости и благодаря имеющемуся тщательному описанию всех возможных девиаций, организации педагогического контроля и медицинского лечения; и вокруг всего этого моралисты, а особенно медики создали целый тезаурус отвращений [Foucault, 1990, p.36-37]. То, как Фуко оценивает контроль над сексуальностью в истории Европы, адресовано и нашим современникам, пекущимся об оздоровлении общества: «Было ли это чем-то другим, как не средством абсорбции всех бесплодных удовольствий, в пользу генитально фокусированной сексуальности? Все это болтливое, подобное пару, внимание вокруг сексуальности – не мотивировано ли оно одной основной заботой: обеспечить рост населения, воспроизвести рабочую силу, увековечить форму социальных отношений; короче, конституировать сексуальность, которая была бы экономически полезной и политически выгодной?» [Foucault, 1990, там же].

Дискуссия о социальной медицине как науке, учебной дисциплине и сфере профессиональной деятельности пока только разворачивается на постсоветском пространстве, вытесняя социальную гигиену и претендуя на предметную область социальной психологии, социальной работы, социальной педагогики. Слышны даже голоса, смело обосновывающие учреждение новой синтетической науки – «здравологии» [Тогунов, 2002]. Представляется бесспорным одно – такие дискуссии, развитие образовательных программ, посвященных социальному контексту здоровья и болезни должны обсуждаться только с позиций прав человека, уважения к личности и в рамках демократических подходов к смягчению социальных проблем. В противном случае мы имеем дело с претензиями медицинских профессионалов на тотальный контроль, идущий рука об руку с тотальностью политической, хорошо нам знакомой по недавней истории.

Литература


Foucault M. The Politics of Health in the Eighteenth Century // Power/Knowledge: Selected Interviews and other writings 1972-1977 by Michel Foucault / Ed.by C.Gordon. New York: Pantheon Books, 1980. P.170-172

Foucault M. The History of Sexuality. Vol.1. An Introduction. Penguin Books. 1990. P.36-37

Кон И.С. Лунный свет на заре. Лики и маски однополой любви. М.: Олимп, 1998

Тогунов И.А. К вопросу о современном названии науки, изучающей социальные проблемы медицины // Русский медицинский сервер (20.08.2002) http://www.rusmedserv.com/zdrav/socium.htm



следующая страница >>