Комедия или трагикомедия селестина, сочиненная в назидание влюбленным безумцам, которые, побежденные неистовым желанием, считают и н - polpoz.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Комедия или трагикомедия селестина, сочиненная в назидание влюбленным безумцам, которые - страница №1/2

Annotation


Пьеса Николая Коляды написана по мотивам одноименной пьесы испанского драматурга 15 века Фернандо де Рохаса в предостережение от обманов сводней и дурных и льстивых слуг. Комедия или трагикомедияДействующие лица:ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

Комедия или трагикомедия
СЕЛЕСТИНА,
сочиненная в назидание влюбленным безумцам, которые, побежденные неистовым желанием, считают и называют подругу своим божеством


Действующие лица:

Селестина — старая сводня Элисия — племянница Селестины Крито — её любовник Ареуса — сестра Элисии Мелибея — девица Плеберио — её отец Алиса — её мать Лукресия — её служанка Калисто — кабальеро Семпронио — первый слуга Калисто Пармено — второй слуга Калисто Тристан — третий слуга Калисто Сосий — конюх Калисто Народ — горячие испанцы



ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ


Вся Испания умещается в две ладошечки. Если летом сесть на дороге в пыль — знаете, есть такая вязкая, густая, белая пыль на деревенских дорогах, — сесть и пересыпать пылинки из одной руки в другую, то сразу же можно увидеть всю Испанию… Только надо смотреть на пылинки внимательно, ничего не пропустить. Что есть в Испании? Быки, горы, коррида, кабальеро, Кармен, тореро, вино, фиеста, море, виноград, солнце, баски, а ещё известно, что король Испании — Фердинанд Восьмой на самом деле — титулярный советник Аксентий Иванович Поприщин. Жарко, душно, пыль летит струйкой. Испания! Детское счастье — пыль из руки в руку пересыпать и мечтать о дальних странах, в которых можно будет побывать, когда вырастешь. Начало мира — рождение. Начало жизни — Испания. Начало детства — дорожная белая пыль. * * *

Дощатый настил. Белые доски. На таком настиле на площадях для позора выставляют колдунью — позор, позор! Вода катится с настила, дождь идёт. На досках — Селестина, старая сводня. Зубов у неё нет, волосы спутались, лохмотья на ней, а всё равно хорошо Селестине. Дождь идёт, солнце сквозь тучи — грибной дождь. Смотрит Селестина на небо, знает, что недолго жить, уйти в землю, стать перегноем, чёрной землёй, и потому радуется она последним дням на белом свете, перед чёрным светом. Стоит, улыбается, тощей ногой в доски стучит, топочет, поёт или воёт чего-то от счастья и радости. Ей хорошо. Всё хорошо. Жизнь. Как хорошо… Я живу. Я живу. Я живу! Хорошо Селестине ещё и от того, что за нею, на досках и дальше, до самого горизонта люльки, колыски такие детские качаются, ветер дует и словно паруса надувает тряпки над люльками. Мать и отец молодые стоят, одеяло выхлапывают, смеются. Маленький мальчишка подскочил, прыгнул в одеяло. Хохочут мама и папа, подбрасывают его на одеяле, взлетает мальчишка до самого солнца и — счастлив. Знает Селестина — это она придумала, сделала этот мир, знает, за нею — жизнь, продолжение рода человеческого, мира и вселенной. Она сделала это, она одна.  

(Улыбается). Этот путь никогда мне не надоедал. Никогда я не знала усталости. Ведь сказал Господь: «Живите и размножайтесь!» Значит, надо делать по Богову. Не дал Господь мне дочери или сына, так пусть другие рожают. Пусть рожают! Раз они сами боятся, я их чуть подтолкну, помогу. Пусть рожают! Для детей на земле всегда кусок хлеба найдется и кровать. У счастья свои законы, и ничто не остается в одном состоянии: все изменяется, таков порядок. Все в мире или растет, или убывает. Все имеет свои границы, всему есть свой предел. Близка моя кончина, недолго осталось мне жить. Но знаю: вознеслась я, чтобы упасть, расцвела, чтобы увянуть, наслаждалась, чтобы скорбеть, родилась, чтобы жить, жила, чтобы расти, росла, чтобы стареть, состарилась, чтобы умереть… (Смеётся). Ах, какие были времена! Едва я доберусь до дому, начинали тут же сыпаться ко мне цыплята, куры, гуси, утята, куропатки, голуби, свиные окорока, пшеничные пироги, молочные поросята. Каждый тащил припасы ко мне в кладовую, чтоб мне да молоденьким прихожанкам их отведать! Словно град, барабанили в мою дверь мальчишки, нагруженные всякой снедью! Не знаю, как я еще живу, когда с такой высоты упала! (Хохочет). У всех я была в почете, ни одна не шла против моей воли. Всякий был им хорош — хоть хромой, хоть кривой или однорукий, — кто больше денег давал, тот сходил за здорового. Мне шла прибыль, а им — работа. Иные в лицо меня целовали, чтобы ублажить. А теперь дошла я, мне говорят: «Топчи на здоровье свои башмаки, бегай побольше!»  

Смеётся Селестина, словно открылось небо и Бог говорит с нею и знают лишь Он и она что-то самое важное и самое главное. Кричит в небо Селестина:  

И сказал Бог: «Живите и размножайтесь!» Господи! Пусть будет детей на свете много, пусть! Близка моя кончина, недолго осталось мне жить! Но знаю: вознеслась я, чтобы упасть, расцвела, чтобы увянуть, наслаждалась, чтобы скорбеть, родилась, чтобы жить, жила, чтобы расти, росла, чтобы стареть, состарилась, чтобы умереть!  



Падают с неба перья, в которых не раз вываливали Селестину. Нет, то снег, кажется, пошёл в горячей Испании. Снег, перья, вода летят сверху — прилипло перышко к лицу Селестины. Бог гладит, любит свою Селестину, свою славную труженицу. Как хорошо ей, как хорошо. Смешно, покойно, для неё жизнь — игра и веселье, забава и радость… * * *

Калисто дома, лежит на ковре у кровати. Берет из корзины яблоко, кусает его и кидает их в угол. Ещё одно яблоко — и снова в угол. Злой мальчик. Кусает яблоко за яблоком и злится. Он, и правда, совсем мальчишка: ему шестнадцать лет, он — богатый сопляк и повеса, окруженный слугами.  

КАЛИСТО. Семпронио, Семпронио, Семпронио! Где ты, проклятый? СЕМПРОНИО. Я здесь, сеньор. КАЛИСТО. Отчего ты идешь из комнаты? СЕМПРОНИО. Да тут кречет слетел с жерди, я пошел посадить его на место. КАЛИСТО. Чтоб тебя черт побрал! Ступай, злодей! Душно, приготовь постель. СЕМПРОНИО. Сеньор, мигом! КАЛИСТО. Закрой окно! Мои печальные мысли недостойны света. Уйди! Не смей говорить, не то погибнешь раньше, чем придет моя лютая смерть. СЕМПРОНИО. Уйду, раз тебе угодно мучиться в одиночестве. КАЛИСТО. Иди к черту! СЕМПРОНИО. Вряд ли я застану его, ведь он теперь с тобой.  



Семпронио смеётся, встал за дверью. Ждет, когда хозяин позовёт его. Семпронио знает, что тот позовёт его. Ждать недолго.  

КАЛИСТО (кричит). Семпронио! Подай мне лютню! СЕМПРОНИО. Вот она, сеньор. КАЛИСТО (поёт). Есть ли в мире боль сильней! Страстной горести моей? СЕМПРОНИО (заткнул уши). О! Эта лютня расстроена. КАЛИСТО. Как настроит ее тот, кто сам расстроен? Как почувствовать гармонию, если ты в разладе с самим собой? В ком воля не подчинена рассудку? СЕМПРОНИО. Я не ошибся — хозяин мой спятил. КАЛИСТО. Что ты бормочешь? СЕМПРОНИО. Ничего. КАЛИСТО. Скажи! Разве я не велел тебе говорить вслух? Что ты сказал? СЕМПРОНИО. Говорю, что Бог этого не допустит. Ведь твои слова смахивают на ересь. Ты разве не христианин? КАЛИСТО. Я? Я мелибеянин. Мелибее я поклоняюсь, в Мелибею верую, Мелибею боготворю. СЕМПРОНИО. Ясно, на какую ты ногу захромал. Господь, непостижимы твои тайны! Ты повелел мужчине ради женщины бросить отца и мать. Но не только от них отрекается влюбленный, а и от тебя самого, как этот придурок Калисто. КАЛИСТО. Семпронио! СЕМПРОНИО. Сеньор? КАЛИСТО. Не оставляй меня. СЕМПРОНИО. Вот это уже другая песня!  



Семпронио принёс горячей воды, налил в ванну, что стояла посреди комнаты, раздел Калисто, усадил в ванну, моет своего хозяина, мыльная пена летит по углам.  

КАЛИСТО. Что ты думаешь о моем недуге? СЕМПРОНИО. Что ты любишь Мелибею. КАЛИСТО. И больше ничего? СЕМПРОНИО. Тяжелый недуг. Твоя страсть прикована к одному предмету. КАЛИСТО. Что ты смыслишь в стойкости? СЕМПРОНИО. Упорство в дурном ещё не означает постоянство. В моих краях это называют тупостью или упрямством. КАЛИСТО. Кто учит другого, самому не надо лгать. Ведь ты превозносишь свою подружку Элисию? СЕМПРОНИО. Следуй моим добрым советам, а не моим плохим делам. КАЛИСТО. Что ты мне ставишь в упрёк? СЕМПРОНИО. Что достоинство мужчины ты подчиняешь несовершенству слабой женщины. КАЛИСТО. Женщины? О, невежа! Божества, божества! СЕМПРОНИО. Ты в это веришь? Или шутишь? КАЛИСТО. Шучу? Божеством я её считаю, как в божество в неё верую и не признаю другого владыки в небе, хотя она и живет среди нас. СЕМПРОНИО. Видали богохульника?  



Тем временем Семпронио обтёр своего хозяина полотенцем, приготовил постель, взял на руки и уложил в кровать, как ребёнка. Калисто накрылся одеялом с головой. Сказал под одеялом:  

КАЛИСТО. Ты смеёшься? СЕМПРОНИО. Не думал, что можно дойти до греха, похуже чем в Содоме! КАЛИСТО. Как так? СЕМПРОНИО. Жители Содома хотели согрешить с ангелами, не узнав их, а ты — с божеством, которое сам признал! КАЛИСТО (смеётся). Будь ты проклят! Ты меня рассмешил! СЕМПРОНИО (хохочет). Неужто ты всю жизнь собирался плакать? КАЛИСТО. Да. СЕМПРОНИО. Почему? КАЛИСТО (заплакал). Моя любовь безнадежна. Я недостоин Мелибеи. СЕМПРОНИО. О, сукин сын! А Немврод, а Александр Великий — они-то сочли себя достойными владеть не только всем миром, но и небом! КАЛИСТО (скинул одеяло). Я не расслышал. Повтори-ка ещё разок. СЕМПРОНИО. Я сказал: не может быть, чтоб ты, в ком больше отваги, чем у Александра, был бы не в силах добиться женщины. Ведь многие женщины не погнушались даже близостью грубых животных. Ты не читал про Пасифаю и быка, про Минерву и пса? КАЛИСТО. Не верю, всё басни. Будь проклят, болван! Что за чушь несет!  



Снова накрылся одеялом, отвернулся к стенке, тяжко вздыхает.  

СЕМПРОНИО (сел на постель, будто сказку читает). Все книги твердят о подлых и скверных женщинах и о тех, кто пострадал, превознося их, как ты. Было и есть среди женщин много святых — их лучезарного венца не коснется хула. Но что до остальных? Их притворство, язычок, неблагодарность, непостоянство, изворотливость, спесь, чванство, вздорность, высокомерие, заносчивость, безволие, хвастовство, похоть, неряшество, трусость, наглость, колдовские чары, издевки, бесстыдство? Орудие дьявола, начало греха, погибель райского блаженства! Она род человеческий низринула в ад. Ее презрел Илья-пророк и прочее. КАЛИСТО. Все эти люди — Адам, Немврод, Илья-пророк, Александр — они все подпали под власть женщины? Ну так разве я лучше, чем они? СЕМПРОНИО. Вздумают предложить себя — начнут с суровости. Заманят потихоньку и осмеют на людях, пригласят — отвергнут, зазовут — прогонят. Вот чума, возиться с ними после недолгих радостей! КАЛИСТО. А ты откуда все это знаешь? Кто тебя всему научил? СЕМПРОНИО. Да все они же. А ты мужчина и обладаешь ясным умом. Природа наделила тебя лучшими своими дарами: красотой, изяществом, величавой осанкой, силой. Ты родился под счастливой звездой, все тебя любят. КАЛИСТО (хнычет). Но не Мелибея! (Семпронио тяжко вздохнул, Калисто сел на кровати). Что такое?! Что?! (Встал с постели, ходит по комнате в рубашке до колен). Хорошо. Для тебя я постараюсь описать её как можно точнее. Начну с волос. Они длинны, спускаются до пят. Расчёсаны и перевязаны тонким шнурком. И человек, глядя на них, от восхищения в камень обращается. СЕМПРОНИО. Скорее в осла. КАЛИСТО. Что ты сказал? СЕМПРОНИО. Не похоже, говорю, на хвост осла. КАЛИСТО. Ну что за болван! СЕМПРОНИО. А ты-то умный? КАЛИСТО. Лучистые зеленые глаза, изогнутые брови, тонкий нос. Изящный рот и грудь. Высокая. О, кто сможет описать округлость её маленьких грудей? Кто не затрепещет, взглянув на них? А все, чего мне не дано видеть, наверно, неизмеримо прекрасней, нежели у той из трех Богинь, которой Парис присудил первенство. СЕМПРОНИО. Все сказал? КАЛИСТО. Так кратко, как мог.  



Снова сел у корзины, кусает яблоко за яблоком и кидает в угол.  

СЕМПРОНИО. Ну, ну. Чтоб ты не отчаивался, я берусь помочь тебе. КАЛИСТО. Вряд ли это в твоей власти. СЕМПРОНИО. Ручаюсь, все сделаю. КАЛИСТО. Возьми себе парчовый камзол, в котором я ходил вчера. СЕМПРОНИО. Награди тебя Господь за это и за многое другое, что ты мне еще подаришь. Если он будет меня так подхлёстывать, я притащу ему Мелибею прямёхонько в постель.  



Калисто перестал кусать яблоки. Сел рядом с Семпронио на кровать, очень заинтересовался. Сидят два таких мужичка-корешка.  

КАЛИСТО (шепотом, радостно). Как ты думаешь свершить это доброе дело? СЕМПРОНИО. Живет тут неподалеку одна бородатая старуха колдунья по имени Селестина. Пожалуй, в этом городе больше пяти тысяч девственниц прошло через ее руки. КАЛИСТО. Да-а? Могу я поговорить с нею? СЕМПРОНИО. Я ее приведу, а ты подготовься, чтоб рассказ о твоем страданье был так же хорош, как лекарство, которое она даст. Оставайся с Богом! КАЛИСТО. Да сопутствует он тебе! О, всемогущий Господь! Ты указываешь путь заблудшим, ты привел звездой своей царей Востока в Вифлеем и отвел их обратно на родину! Смиренно молю тебя, помоги Семпронио!  



Не успел Семпронио выйти, как Калисто кинулся под одеяло и тут же уснул святым сном ребёнка. Во сне он видел только её, свою Мелибею… Они шли по дороге Испании, по дороге детства, дороге первой любви. Светило солнце. А вот это всё, что в Испании есть, шло, ехало, ползло, перекатывалось и кружилось вокруг них: и быки, и горы, и коррида, и Кармен, и кабальеро, и баски, и тореро, и, конечно же — титулярный советник Аксентий Иванович Поприщин, он же король Испании Фердинанд Восьмой. Семпронио бежал по дороге, пыль фонтаном летела из-под его башмаков. Вот и дом Селестины. Семпронио принялся колотить в двери ногами. Селестина — у стола, на картах гадала, у неё для страху борода приклеена. Глянула Селестина из окна, кинулась к кровати, на которой дрыхнет её племянница Элисия в обнимку с Крито.  

СЕЛЕСТИНА. Элисия! Семпронио, Семпронио! Спрячь Крито! Скажи, пришел твой двоюродный брат, мой родственник! ЭЛИСИЯ (будит Крито). Прячься! Мой брат идет, я пропала! КРИТО. Какой брат?  



Селестина уже открыла дверь, впустила Семпронио. Элисия на себе потащила полупьяного Крито на чердак, закрыла его там. Бросилась вниз, давай быстро юбку натягивать, волосы у зеркала прибирать.  

СЕМПРОНИО. Матушка, как я рад! Слава создателю, я тебя вижу! СЕЛЕСТИНА. Сынок ты мой! Король ты мой! Я беспокоилась о тебе! И ты мог три дня прожить без нас? Элисия! Погляди-ка на него! ЭЛИСИЯ (кричит из другой комнаты). О ком ты, матушка? СЕЛЕСТИНА. О Семпронио! ЭЛИСИЯ. Ах, горе мое! Сердце у меня так и прыгает. Что с ним стряслось? СЕЛЕСТИНА. Да он тут, смотри! Я его обниму, коль ты не хочешь! ЭЛИСИЯ (вошла, отшатнулась, стала причитать). Ах ты, изменник! Умереть тебе от вражеской руки! Чтоб тебя к смертной казни присудили! Чтоб тебе! СЕМПРОНИО. Чего ты сердишься? ЭЛИСИЯ. Три дня мы не виделись! Чтоб Господь никогда тебя не посетил! Горемычная я, только на тебя и надеялась, только с тобой и думала найти счастье! СЕМПРОНИО. Э, скажи-ка, чьи это шаги там наверху? ЭЛИСИЯ. Моего любовника. Правда. Подымись и увидишь. СЕМПРОНИО. Иду. СЕЛЕСТИНА. Оставь эту дуру, она от похоти и от тоски по тебе голову потеряла. Иди-ка сюда, потолкуем. СЕМПРОНИО. Да кто там? СЕЛЕСТИНА. Девчонка. Мне препоручил её один монах. СЕМПРОНИО. Какой монах? СЕЛЕСТИНА. Толстяк настоятель. СЕМПРОНИО (смеётся). О, несчастная, какая тяжелая поклажа ее ожидает! СЕЛЕСТИНА. Все мы подобную ношу терпим. А ты видел, чтоб кому-нибудь из нас живот подпругой натерло? СЕМПРОНИО. Натереть-то, может, и не натирает, а уж синяки-то остаются! Пусти, покажи мне эту девчонку! ЭЛИСИЯ (кинулась на шею Семпронио, целует его). Негодяй! Видеть ее захотел! Тебе и одну, и другую подавай! Ступай, взгляни, а меня оставь навсегда! СЕМПРОНИО. Не злись, не нужна мне ни она, ни любая другая на свете. Вот только поговорю с матушкой, и прощай! ЭЛИСИЯ (захныкала). Иди, иди! Опять пропадёшь на три года! СЕМПРОНИО. Матушка, возьми плащ, дорогой все расскажу, не то мы оба прогадаем, если здесь задержимся. СЕЛЕСТИНА. Идём. Элисия, запри дверь.  



Семпронио на прощание поцеловал Элисию, да так, что та чуть не задохнулась, бедняжка. Потом подхватил под руку Селестину и потащил за собой. А Элисия полетела назад, к своему дружку на чердак. Смотрит на него, на голого, в чердачной пыли перемазанного, заблудившегося среди связок сушеной травы, смеётся. Крито тоже хохочет. Упали в пыль и — продолжили… А Семпронио и Селестина вышагивали по пыльной испанской дороге. Из каждой подворотни на Селестину лаяли собаки: «Старая шлюха! Старая шлюха!» Ослы поворачивали головы и кричали ей вслед: «Шлюха! Шлюха!». Плевать Селестине — она привыкла. Ну раз правда — чего поделаешь. Они шли к дому Калисто.  

СЕМПРОНИО. Мне всегда хотелось разделить с тобой любую прибыль. СЕЛЕСТИНА. Не тяни, зачем много слов, когда и нескольких достаточно? СЕМПРОНИО. Калисто пылает любовью к Мелибее. Он нуждается в тебе и во мне. А раз мы оба ему нужны, оба разживемся. СЕЛЕСТИНА. Эта новость меня так же радует, как врача проломленный череп. СЕМПРОНИО. Тише. Мы пришли, а у стен есть уши. СЕЛЕСТИНА. Постучи.  



Семпронио барабанит в дверь. Калисто проснулся, ошалело бегает по тёмной комнате, на яблоки встаёт, запинается, падает, раскрыл окно во двор, кричит:  

КАЛИСТО. Пармено!  



Пармено спал у двери, вскинулся, прибежал, тоже на яблоки наступает, падает.  

Оглох, проклятый? Стучат в дверь, беги! ПАРМЕНО (высунулся из окна, кричит). Кто тут? СЕМПРОНИО. Отвори мне и этой сеньоре. ПАРМЕНО. Сеньор, там Семпронио дубасит в дверь, а с ним старая размалеванная шлюха. КАЛИСТО. Молчи, негодяй! Это моя тетка. Беги, отворяй! Я сам оденусь!  



Куда там ему самому одеться. Пармено принялся натягивать одежду на Калисто.  

ПАРМЕНО. Ты, сеньор, думаешь, слово, которым я ее назвал, показалось ей бранью? Только так ее и зовут, и величают. Пусть идет она среди сотни женщин, чуть кто скажет: «Старая шлюха!» — она тотчас же обернется и откликнется. Подойдет к собаке — та пролает знакомое словцо, к мулу и тот проревет: «Старая шлюха!» А лягушки на болоте только это и квакают.  



Селестине не терпится, она схватила лестницу, что стояла у дверей, приставила к стене, влезла по лестнице, ухо всунула в окно, слушает.  

КАЛИСТО. А ты откуда всё это знаешь? ПАРМЕНО. Много лет назад моя мать жила по соседству с ней и отдала меня старухе в услужение. Селестина, правда, меня в лицо не знает — был я у нее недолго и изменился с годами. КАЛИСТО. А что ты у нее делал? ПАРМЕНО. Ходил на рынок, носил припасы, помогал во всем, на что хватало силенок. Жила она там, на берегу реки. Была мастерицей восстанавливать девственность, сводней и малость колдуньей. Что касается девственниц, то для одних она пользовалась пластырем, а для других — иглой. А прибыл французский посланник, так она трижды выдала ему свою служанку за девственницу! КАЛИСТО (хохочет). Могла бы и сто раз! ПАРМЕНО. Что только ни делала эта старуха! И все — обман и вранье! КАЛИСТО. Хорошо! Отложим разговор! Я предупреждён. Не будем задерживаться. (Уже оделся, оттолкнул с пути Пармено, бежит вниз по лестнице, кричит). Слушай: я пригласил Селестину, а она ждет дольше, чем следует!  



Выбежал из дома. На пыльной дороге сидит Семпронио, пыль из руки в руку пересыпает — жарко ему, а кругом — Испания… Селестина — на лестнице, не успела, старая, слезть. Калисто задрал голову, хохочет.  

КАЛИСТО. Какая уважаемая, какая почтенная особа! Обычно по лицу познается скрытая добродетель. О, добродетельная старость! СЕЛЕСТИНА (ворчит, спускается по лестнице, никак ступеньку найти не может). Твой олух хозяин, Семпронио, собирается кормить меня моими же объедками! Скажи ему, пусть закроет рот да раскроет кошелек. КАЛИСТО (подал Селестине руку, Селестина еле слезла, стоят, смотрят друг на друга). Что сказала матушка? Она решила, что я ей сулю пустые слова вместо награды? Пойдем же со мною, Семпронио (Калисто побренчал ключами) — я излечу её от сомнений. Идем!  



Калисто и Семпронио побежали в подвал за деньгами, а Селестина — руки в боки, волком смотрит на Пармено.  

СЕЛЕСТИНА. Я слышала всё. Добродетель учит нас не поддаваться искушению и не платить злом за зло. Глупышка, дурачишка, ангелочек, жемчужинка моя! Такая мордашка, а волком смотрит! Подойди сюда, паскудник, ничего-то ты еще не смыслишь в мире и в его радостях! Голос у тебя ломается, борода пробивается. А под брюшком — вряд ли все спокойно. ПАРМЕНО. Хвост у скорпиона и тот спокойнее! СЕЛЕСТИНА. Тот хоть ужалит, да не распухнешь, а от тебя раздуется опухоль на девять месяцев! Смеешься, язвочка моя, сыночек? ПАРМЕНО. Помолчи! Я обязан платить Калисто преданностью за прокорм. Надеяться на советы этой скотины Семпронио — вытаскивать клеща из-под кожи лопатой или заступом. Я не хочу, чтоб мой хозяин хворал этой болезнью. СЕЛЕСТИНА. Это не болезнь. А хоть бы и так — от нее выздоравливают. Его исцеление в руках вот этой немощной старухи. ПАРМЕНО. Вернее, этой немощной старой шлюхи. СЕЛЕСТИНА. Чтоб тебе шлюхину жизнь прожить! ПАРМЕНО. Зная тебя… СЕЛЕСТИНА. Да кто ты такой? ПАРМЕНО. Кто? Пармено, сын кума твоего Альберте. Я жил у тебя, когда мать оставила меня в твоем доме, на берегу реки, возле дубилен. СЕЛЕСТИНА. Господи Иисусе! Так ты Пармено, сын Клаудины!  



Селестина растаяла, заулыбалась, принялась обнимать и тискать Пармено, как родного сына. Тот от поцелуев уворачивается.  

Чтоб тебе сгореть в адском огне! Твоя мать была такой же шлюхой, как я! Зачем же ты бранишь меня, Парменико? Это он, это он, клянусь всеми святыми! Немало розог досталось тебе от меня, да и поцелуев не меньше. Помнишь, как ты спал у меня между ног, бесёнок? ПАРМЕНО. Помню! Хоть я был ребенком, ты тащила меня к изголовью и прижимала к себе, а я удирал, потому что от тебя воняло старухой.  



Селестина усадила Пармено на дорогу, достала конфетку, в рот ему засунула. Потом фляжку с вином из-за пазухи вынула, чтоб запил Пармено сладость. Принялась ему в руки пыль насыпать, играет с ним, смеётся, как на родного сына смотрит.  

СЕЛЕСТИНА. Чтоб ты сдох! Как он это говорит, бесстыжий! Сынок, твой отец был ещё жив, когда ты ушёл от меня. Настало время покинуть ему этот мир, он послал за мною, велел тебя отыскать и открыть, где спрятан клад золота и серебра. Слово, данное мёртвым, надо держать крепче, чем слово, данное живым, ибо мертвые не могут постоять за себя. Это я, сынок, к тому, что твой хозяин хочет, чтоб все ему даром служили. О дружбе с ним не думай. Представился случай, ты сможешь поправить свои дела. А остальное, о чем я говорила, тоже получишь в своё время. ПАРМЕНО. Не нужно мне состояния, нажитого бесчестно. Уж лучше честная, беззаботная бедность. Я тебе не верю. Я бы хотел прожить жизнь без зависти, спать без трепета, в обиде держаться гордо, а в нужде — твердо. Всего безопаснее спокойная нищета. СЕЛЕСТИНА. Ага. Во всех превратностях помогают друзья. Дружи с Семпронио. Захочешь, Пармено, мы отлично заживем! Слушай: Семпронио любит Элисию, двоюродную сестру Ареусы… ПАРМЕНО. Ареусы? СЕЛЕСТИНА. Да, Ареусы. ПАРМЕНО. Ареусы, дочери Элисо? СЕЛЕСТИНА. Именно. ПАРМЕНО. Правда? СЕЛЕСТИНА. Правда. Вот добрая судьба: перед тобою та, которая тебе подарит Ареусу. ПАРМЕНО. Семпронио — дурак. Я никому не верю! СЕЛЕСТИНА. Всем верить — крайность, а никому — заблуждение. ПАРМЕНО. Я хочу сказать, что тебе-то я верю, но не вполне. Оставь меня! СЕЛЕСТИНА. Послал Господь орехи беззубому! В одиночку скучно веселиться! Друзьям приятно рассказывать о любовных делишках: «То-то она сделала, так-то я ее поцеловал, так она меня укусила, я ее обнял, она ко мне прижалась, гляди-ка на рогатого: оставил ее одну!» О, что за речи! Всем этим разве можно наслаждаться без приятеля? (Пауза.) На этом, Пармено, прощаюсь я с тобою и заканчиваю переговоры. Люди заблуждаются, а скоты — упрямятся.  



Прибежал из подвала Калисто, за ним — Семпронио. В руках у Калисто куча золотых монет.  

КАЛИСТО. Прими убогий дар того, кто с ним вместе вручает тебе свою жизнь. Я люблю Мелибею. Я мелибеянин. Поняла? СЕЛЕСТИНА. Поняла. Всё сделаю. ПАРМЕНО. Что он ей дал, Семпронио? СЕМПРОНИО. Сто золотых монет. Говорила с тобою матушка? ПАРМЕНО. Да, молчи! СЕМПРОНИО. Ну и что же? ПАРМЕНО. Я на все согласен, только мне страшно. СЕМПРОНИО. Молчи ты, а то я тебя еще не так настращаю. КАЛИСТО. Ступай, матушка, неси утешение своему дому, а вслед за тем принеси утешение моему, да поскорее!  



Селестина подхватила юбку и — давай Бог ноги, кинулась прочь из дома. Семпронио полетел за ней. У старухи силы ещё много — не может догнать её Семпронио, падает в пыль, отплёвывается, вскакивает, дальше бежит. Бегут оба, хохочут, Селестина на ходу деньги из руки в руку, как пыль, пересыпает. Калисто, возгордившись, что совершил взрослый поступок, отправился, мурлыкая себе что-то под нос, во двор. Ходит, камни башмаками пинает. Пармено — за ним следом.  

ПАРМЕНО. Сеньор, твоя щедрость нашла б себе лучшее применение, кабы ты одарял Мелибею. Ты попал в плен к ведьме! КАЛИСТО. Как так в плен, дурак? ПАРМЕНО. Ведь кто владеет твоей тайной, владеет и твоей свободой. КАЛИСТО. Необходим посредник, который передаст из рук в руки мое послание той, с кем мне невозможно говорить. Одобряешь ли ты мой поступок? ПАРМЕНО. Всё твоё имущество попадет в руки сводни, которую три раза вываляли в перьях! КАЛИСТО. Зачем её вываливали в перьях? ПАРМЕНО. Так поступают всегда со своднями и колдуньями! КАЛИСТО. Этот олух захотел палок! Выдает себя за умника! Ты отнимаешь надежду у моей любви! Молчи! Я страдаю, а ты философствуешь. Сосия нет дома. Приведи коня, вычисти хорошенько, затяни подпругу. Вдруг мне вздумается проехать мимо дома моего божества. Я люблю Мелибею! Я — мелибеянин! ПАРМЕНО. Заладил! Слышал я сто раз! Мелибеянининин!  



Пармено от злости кулаки сжал, зубами заскрипел, но куда деваться — отправился в растворённые ворота конюшни — выводить коня.  

Вот уж я в конюхи записался. Хозяину правда глаза колет. А ты что ржешь, сеньор конь? Почуял Мелибею? Тоже мелебянининином стал? КАЛИСТО. Подержи стремя, открой ворота. А придет Семпронио с той сеньорой, скажи, чтоб подождали, я скоро вернусь.  



Калисто взлетел на коня и ускакал — пыль из-под копыт понеслась.  

ПАРМЕНО (кричит ему вслед). Можешь не возвращаться! Провались к черту! Уж я похлопочу, чтоб Семпронио с Селестиной тебя обчистили!  



Пармено подошёл к яблоне, что во дворе стояла, рвёт яблоки, кусает и кидает вслед умчавшемуся Калисто, чуть не плачет… Семпронио и Селестина всю Испанию оббежали три раза. И куда бежали — непонятно, заблудились, встали на развилке дорог, не знают — куда идти. А кругом них жизнь кипит — баски, тореро, быки, Кармен, Поприщин, горы, виноград, фиеста — короче, сплошняком вокруг горячие испанцы жизнь свою живут. Сели Семпронио и Селестина в пыль, тяжело дышат. Селестина бороду отцепила, обмахивается ею, душно ей.  

СЕМПРОНИО. Ну, бородатая? Когда шла сюда, не так волочила ноги! Кто деньги получил, тот и руки сложил! Эй, сеньора, не очень-то ты торопишься! СЕЛЕСТИНА. Чего тебе, сынок? СЕМПРОНИО. Наш больной как на горячих угольях сидит. СЕЛЕСТИНА. Нетерпение — верная примета влюбленного! Любая задержка для него — мука. Всякая отсрочка — не по вкусу. А уж эти новички-влюбленные, так те так и летят на любую приманку. СЕМПРОНИО. Да пошел он к черту со своей любовью! Не получит ее в этом году — так получит в будущем, а нет — хоть бы и вовсе никогда! Время все смягчит. Нет такой раны, чтоб со временем боль не утихла, нет такого наслаждения, чтоб от давности не уменьшилось. Ты удивишься, если сообщат: река замерзла, слепой прозрел, умер твой отец, Гранада взята, король сегодня прибудет, турки побиты, завтра затмение, мост снесло? Через три дня кто-нибудь будет этому удивляться? Так и с любовью хозяина: чем дальше, тем она будет слабее. Поработаем себе на пользу. Лучше пусть хозяин попадет в беду, чем слуга.  



Селестина поднялась. Пошла к своему дому, пытаясь отбиться от докучливого Семпронио, которому мысль о ста золотых, покоящихся где-то в лохмотьях Селестины, не давала покоя.  

СЕЛЕСТИНА. Хорошо сказано, но помни: хорошему стряпчему приходится немало трудиться, запутывать дела, без конца таскаться в суд, хоть судья и ругает его. Чтоб не сказали, будто он зря деньги берет. И тогда каждый обратится к нему со своей тяжбой, а к Селестине — со своими любовными делами. СЕМПРОНИО. Ты ведь не первое дело на себя берешь. СЕЛЕСТИНА. Слава Богу, среди девушек мало найдешь таких, кто помимо меня сбыли первую пряжу. Как родится девочка, я ее вношу в свой список. Что ж я — ветром питаюсь? Или получила наследство? Разве у меня есть еще доход, если не от этого ремесла? Что меня кормит и поит? В этом городе я родилась, в нем выросла, я сочту чужестранцем того, кому неизвестны мое имя и мой дом.  



Селестина вошла в дом, принялась бродить между котлами, столами, стульями. Трогает все горшки, чего-то с чем-то смешивает, растирает. В котел, что над огнём висел, вывалила какую-то гадость, потом к ней добавила ещё чего-то гаже, и давай размешивать поварешкой. Вонь поднялась несусветная. Семпронио за стол сел.  

СЕМПРОНИО. О чем говорила ты с Пармено? СЕЛЕСТИНА. Я напомнила ему, кем была его мать. Пусть помнит, что если меня станет поносить, то и ей достанется. Незачем корчить святого перед такой старой лисой, как я. Я видела, как он родился, я вырастила его.  



Селестина села за стол, налила себе в тарелку из котла варева, принялась беззубым ртом перемалывать. И Семпронио налила чашечку, тот нюхнул — отшатнулся, есть не стал. Селестина на это внимания не обратила, ест, жуёт, какие-то палки, волосы изо рта достает, выкидывает в сторону.  

Мы с его матерью были неразлучны, что палец с ногтем. От нее научилась я лучшему, что знаю в ремесле. Вместе мы ели, вместе спали, и все у нас было общее — замыслы и затеи. Мы были все равно, что сестры! Я, бывало, грош заработаю и то половину ей отдам. О смерть, смерть! Одного пожираешь, когда пришло время, тысячу косишь недозрелыми. Будь она жива, не бродила бы я одиноко. Я принесу хлеб, она — мясо. Я приготовлю стол, она накроет. Не сумасбродка, не причудница, не гордячка, как нынешние. Бывало, входим в первую таверну, она требует пол-асумбры, горло промочить. Клянусь, у нее за это не забирали в залог чепец, а только делали зарубку для памяти — и в путь! Будь ее сын таким, как она, жить бы твоему хозяину без перьев, а нам без печали! Но станет он ещё у меня шелковым. СЕМПРОНИО. Он предатель. СЕЛЕСТИНА. На одного предателя найдется пара изменников. Я ему подсуну Ареусу. Он сразу к нам и перекинется. А нам он нужен, чтоб расставить сети для дублонов Калисто. СЕМПРОНИО. А ты уверена, что добьешься толку от Мелибеи?  



Селестина наелась, сдернула с кровати одеяло, пошла с ним на улицу, принялась трясти — пыль до небес! Нечего делать Семпронио — ведь он так и думает всё время о сотне золотых! — взялся за два угла одеяла, трясет его вместе с Селестиной.  

СЕЛЕСТИНА. Мелибея красива, Калисто безумен и щедр. Пока ему не надоест платить, мне не надоест ходить. Деньги все могут. Осел, груженный золотом, на любую высоту взберется. Пусть себе Мелибея чванится, я, слава Богу, и не с таких сбивала спесь. Все они привередницы; но уж если один раз дадут себя оседлать, больше лениться не будут. Этот путь, сынок, никогда мне не надоедал. Никогда я не знала усталости. И сказал Господь: «Живите и размножайтесь!» Значит, надо делать по Богову. Не дал Господь мне дочери или сына, так пусть другие рожают. Пусть рожают! Раз они сами боятся, я их чуть подтолкну, помогу. Пусть рожают! Для детей на земле всегда кусок хлеба найдется и кровать. СЕМПРОНИО. Мне непонятны твои слова. СЕЛЕСТИНА. Я спокойно иду к Мелибее. Я знаю, если теперь я буду просить ее, то потом ей придется просить меня. Понесу я туда немного пряжи и еще кой-какие мелочи. Я должна быть наготове расставить силки!  



И еще кучу тряпья вытащила на двор Селестина — трясут вместе с Семпронио: радуга пыли стоит над домом… Соседский мальчишка сидел на стене. Смотрел на них, смотрел. А потом разбежался и кинулся на одеяло. Смеются Селестина и Семпронио, давай его подкидывать. А мальчишка от счастья просто умирает, хохочет.  

СЕМПРОНИО. Мелибея у отца с матерью единственная: если они ее потеряют, они потеряют все. Смотри, «за шерстью пойдешь, ощипанной придешь». СЕЛЕСТИНА. Ощипанной, сынок? СЕМПРОНИО. Или вываляют тебя в перьях, матушка, что еще хуже. СЕЛЕСТИНА. Ей-Богу, зря я тебя взяла в товарищи! Ты вздумал учить Селестину ее ремеслу! Да когда ты родился, я уже немало орехов разгрызла. Нечего сказать, хорош — только и знаешь, что трястись от страха!  



Вытряхнули всё, Селестина мальчишку по голове погладила, поцеловала. Конфетку ему дала. Пошла в дом. Семпронио — за ней.  

СЕМПРОНИО. Я, с моим малым опытом, вижу больше препятствий, чем ты, старая мастерица!  



Элисия, спавшая на чердаке вместе с уже очередным каким-то горячим испанцем, проснулась, пошла вниз, воды попить. Идет голая, чего ей — мужиков-то в доме нету.  

ЭЛИСИЯ. Крестная сила! Семпронио! Ты здесь сегодня второй раз? СЕЛЕСТИНА. Молчи, глупая, у нас с ним есть, о чем поговорить. Скажи-ка, чужих здесь нет? Ушла та девушка, которая ждала настоятеля? ЭЛИСИЯ. После нее уж другая приходила — и тоже ушла. СЕЛЕСТИНА. И что, понапрасну? ЭЛИСИЯ. Нет, слава Богу. Хоть она и запоздала малость, да ведь тише едешь, дальше будешь. СЕЛЕСТИНА. Подымись-ка поскорее на чердак и принеси сюда баночку со змеиным жиром, она висит там на веревке. И открой ларь с пряжей. Там, справа, под крылом дракона, которому мы вчера вырвали когти, найдешь бумагу, исписанную кровью летучей мыши. Пойди в чулан, где хранятся мази, и найдешь все, что нужно в шкуре черного кота. Ну там же, куда я положила глаза волчицы. И кровь козла принеси и клок бороды, которую ты у него отрезала.  



Элисия быстро притащила какое-то барахло, вывалила под ноги Селестины.  

ЭЛИСИЯ. Вот, матушка, возьми.  



Схватила за руку остолбеневшего от страха Семпронио, потащила за собой во двор, под яблоню, где проветривались, просушивались одеяла и подушки. Без разговоров под горячим небом Испании принялись они за дело. Селестина встала над огнём, над кипящим котлом.  

СЕЛЕСТИНА. Заклинаю тебя, мрачный Плутон, владыка адских недр: явись, облекись в эту пряжу и не расставайся с нею, пока Мелибея не купит ее.  



Стоит Селестина, ворожит, чудит, смеётся — жизнь, как хороша ты, жизнь, как хороша… Ты сам можешь направить её туда, куда тебе надо: нет никакого рока, сам делай своё счастье… Сложила Селестина в карманы платья воротнички, сетки для волос, бахромки, тесемки, щипчики для бровей, черную краску, белила и румяна, иголки и булавки, прицепила бороду, платок повязала.  

Заклинаю тебя еще и еще раз! Иду с пряжей и верю, что уношу в ней и тебя!  



И вот всё, что сказала старуха — стало явью. Поползли какие-то тени из всех углов. Из всех щелей, поползли и влипли в шерсть. А шерсть перекочевала в бездонный карман Селестины. Пошла Селестина со двора. Посмотрела на Семпронио и Элисию под яблоней, засмеялась легко и радостно. Пошла. Идет по пыльной дороге. Опять из каждой подворотни на Селестину лают собаки: «Старая шлюха!». Опять ослы поворачивают головы и кричат: «Шлюха!». Селестина пошла работать. Ни на кого внимания. Если бы никто не плюнул ей вслед, она бы остановилась и не пошла бы никуда, а так — хорошо. Весело ей. Жизнь. Она в центре Вселенной. Она всё закручивает, вокруг неё Земля, Луна и Солнце вертится. И не заметила Селестина, как мальчишки привязали к её платью кучу банок на веревке — гремит, гремит, идёт Селестина… Шла Селестина по дороге и сама с собой рассуждала. То вперед пойдет, то назад снова. И опять — вперед, назад.  

Однако, что-то очень уж я смела… Идти или вернуться? Если поймают, не миновать мне смерти или остроконечного колпака. Ах, я несчастная! Кругом беда. Пойду! Прослыть трусливой хуже, чем понести кару. Удача сопутствует храброму. И юбки не мешают, и усталости я не чувствую. Все мне кланяются. Ни одна собака на меня не залаяла, ни одна черная птица не перелетела дорогу — ни ворон, ни ночные птицы. Всё хорошо. Иду.  



Так и не заметила Селестина, как дошла до дверей дома Плеберио. Лукресия стоит у дома, скучает, женихов ловит, жует пирожок, смотрит, будто дожидается Селестину. ЛУКРЕСИЯ. Что это за старуха там ковыляет? СЕЛЕСТИНА. Мир дому сему! ЛУКРЕСИЯ. Селестина! Каким ветром занесло тебя в эти края? СЕЛЕСТИНА. Привела меня любовь ко всем вам, доченька. ЛУКРЕСИЯ. Ты только для этого вышла из дому? Это не в твоих привычках! Без выгоды ты шагу не ступишь! СЕЛЕСТИНА. Нас, старух, нужда не покидает. В особенности меня. Ведь мне надо содержать чужих дочерей. Вот и пришла я продать немного пряжи. ЛУКРЕСИЯ. У моей старой госпожи как раз основа натянута: ей нужно купить пряжу, тебе — продать, вы с нею сторгуетесь.  

Из дома выглянула Алиса, мать Мелибеи.  

АЛИСА. С кем ты говоришь, Лукресия?  



Лукресия махнув Селестине — жди! — кинулась к госпоже, наверх. Селестина ухо из-под платка выпростала, навострилась, слушает, о чём говорят в доме.  

ЛУКРЕСИЯ. Сеньора, это та самая старуха со шрамом на лице, что жила когда-то близ дубилен, на берегу реки. АЛИСА. Объяснять неизвестное еще менее известным — решетом воду носить. ЛУКРЕСИЯ. Иисусе, сеньора! Да эту женщину знает каждый встречный-поперечный. Неужто не помнишь старуху, которая стояла у позорного столба за колдовство, продавала девушек священникам и разженила тысячу женатых? АЛИСА. Все это мне ничего не говорит. Скажи мне ее имя, если знаешь. ЛУКРЕСИЯ. Да его знает и стар, и млад! Как мне-то не знать! АЛИСА. Почему же ты не скажешь? ЛУКРЕСИЯ. Мне стыдно! АЛИСА. Ну, глупая, говори! Не зли меня своими проволочками. ЛУКРЕСИЯ. Имя ее Селестина, не в обиду вам будь сказано. АЛИСА (хохочет). Пропади ты пропадом! Я умру со смеху! Сильно ты, должно быть, ненавидишь эту старуху, даже имя ее стыдишься назвать! Припоминаю. Хороша штучка! Она, верно, пришла просить о чем-нибудь. Скажи ей, пусть подымется сюда. ЛУКРЕСИЯ (побежала вниз, распахнула дверь). Входи, тетушка!  



Селестина вошла в дом, осмотрелась. Вид приняла смиренный. Стала играть эдакую больную, «перебинтованную».  

СЕЛЕСТИНА. Добрейшая сеньора! Случился у меня недостаток в деньгах. Нет у меня иного выхода, чем продать немного пряжи, я припасла её на несколько чепцов. И ты в ней как раз нуждаешься, нет? Хоть бедна я и немилостив ко мне Господь — вот моя пряжа! Не пригодится ли тебе она, да заодно и я? АЛИСА. Твои слова так меня растрогали, что я и без пряжи охотно помогла бы тебе деньгами. А если пряжа хороша, я тебе за нее щедро заплачу. СЕЛЕСТИНА. Хороша, сеньора? Тонка, словно волосы, гладка, прочна, как струны гитары, бела, как снег! Вот эти самые пальцы ее пряли, мотали и приготовляли. Погляди-ка на эти моточки! Три монеты давали мне вчера за унцию, пропади моя грешная душа!  



В комнату вошла Мелибея — совсем девчонка. Красавица. Разряжена, как куколка.  

АЛИСА. Дочка, побудь с этой почтенной женщиной, мне пора навестить мою сестру, жену Кремеса. Она нездорова и прислала за мной пажа. СЕЛЕСТИНА. Как хорошо! Будь проклят дьявол и мои грехи! Ведь надо же случиться, чтоб заболела твоя сестра как раз, когда у нас наклевывается сделка! АЛИСА. А? СЕЛЕСТИМНА. Нет, я так. АЛИСА. Мелибея, позаботься, чтобы соседка получила все, что ей причитается за пряжу. А ты, матушка, прости: в другой раз подольше побеседуем.  



Мелибея смотрела на Селестину с интересом — взаперти да взаперти девушка, вот что-то новенькое, ей и интересно.  

СЕЛЕСТИНА. Сеньора, незачем прощать невиновного. Господь тебя простит, а я остаюсь в хорошем обществе.  



Алиса улыбнулась и вместе с пажом вместе отправилась по дороге. Слуги над нею тряпку несут, от солнца прикрывают — тряпка на четырех длинных шестах. Свистит тряпка от ветра. Палки гнутся. И паж свистит, дурачок, а Алиса смеётся. Хорошо ей. Она богата, знатна, у неё дочь красавица, светит солнце, вокруг — Испания… Хорошо.  

МЕЛИБЕЯ. Не Селестина ли ты, что жила подле дубилен, у реки? СЕЛЕСТИНА. Жила, пока Богу угодно было. МЕЛИБЕЯ. Клянусь, только по шраму я тебя и узнала! Помнится, ты была красива. Теперь ты совсем не та, очень уж изменилась. ЛУКРЕСИЯ. Ха-ха-ха! Изменился дьявол! Нечего сказать, красива была она с этакой отметиной на лице! МЕЛИБЕЯ. Что тебя насмешило? ЛУКРЕСИЯ. Да то, что за такой короткий срок ты позабыла лицо матушки. МЕЛИБЕЯ. Два года — не так мало. К тому же и морщин у нее прибавилось. Я рада была познакомиться с тобой. Возьми деньги и иди с Богом! Мне сдается, что ты, верно, не обедала. СЕЛЕСТИНА. О ангельская душа! Как ты это произнесла! Ведь я обычно день-деньской хлопочу натощак по чужим поручениям, все стараюсь для добрых людей. Я открою причину моего прихода. Мы обе прогадаем, если я уйду понапрасну и тебе ничего не скажу. МЕЛИБЕЯ. Поведай свои заботы. СЕЛЕСТИНА. Мои заботы? Чужие! Свои я терплю у себя за дверью: ем — когда придется, пью — когда найдется! Хлеб и вино найдешь в пути, а друга любезного не найти! Где нет мужчины, нет и достатка. Не уйти веретену от беды, коли рядом нет бороды. Я к тому, сеньора, что я говорила тебе о нуждах чужих, а не своих. МЕЛИБЕЯ. Проси, чего хочешь для кого угодно. СЕЛЕСТИНА. Оставила я одного больного при смерти, и он верит, что одно лишь слово из твоих благородных уст, которое я спрячу в сердце своем и отнесу ему, сразу исцелит его, — так благоговеет он перед твоей красотой. МЕЛИБЕЯ. Я не пойму, тетушка. Кто в силах исцелить страждущего и не делает этого, подобен убийце. Кто так обезумел от боли, что решил, будто болезнь и лекарство имеют общий источник? СЕЛЕСТИНА. Тебе, сеньора, знаком юный кабальеро, чистокровный дворянин по имени Калисто? МЕЛИБЕЯ. Довольно. Так вот больной! Ради него ты пришла сюда, бородатая бесстыдница? Чтоб тебе сгореть, коварная сводня, ведьма, враг честных людей! Иисусе, Иисусе! Отвечай, обманщица, как ты на это решилась? СЕЛЕСТИНА. Терплю обиду без всякого повода. МЕЛИБЕЯ. Не смей говорить об этом пугале, долговязом аисте, разодетом уроде! Сумасшедшему чудится, что все вокруг такие же. С этим ответом ты к нему и возвращайся. И благодари Бога, что так дешево отделалась. СЕЛЕСТИНА (в сторону). И Троя защищалась, да не выстояла! Не таких бешеных доводилось мне укрощать. МЕЛИБЕЯ. Что ты сказала, подлая? Говори громче. СЕЛЕСТИНА. Ты слишком сурова. Юная кровь и на малом огне закипает. МЕЛИБЕЯ. На малом огне? Тебе этого мало, потому что ты еще жива, а я еще терплю твою безмерную наглость! Какое слово ты хотела услышать? СЕЛЕСТИНА. Ему сказали, что тебе известна наговорная молитва святой Полонии от зубной боли. А также здесь может помочь твой шнурок, прикасавшийся к святыням Рима и Иерусалима. Кабальеро страдает и умирает от зубной боли. Но раз столь гневный отпор — пусть терпит. Но помни: месть дает лишь мгновенную радость, а милосердие — вечную! МЕЛИБЕЯ. Ты пришла только за этим? Почему сразу не объяснила? СЕЛЕСТИНА. Сеньора, я не думала, что ты заподозришь дурное. Мне одной поручают эти невинные сделки. За чем бы меня ни послали, я все выполняю, словно у меня двадцать ног и столько же рук. МЕЛИБЕЯ. Ты так убеждаешь в своей невиновности, что я, пожалуй, поверю. Если всё это ради доброго дела, прими мое прощение. Ибо исцелять страждущих и больных — дело святое и угодное Богу. СЕЛЕСТИНА. Да еще такого больного! Ангел небесный! Недуг свалил его, он стонет не переставая. Восемь дней, сеньора. Одно утешение ему — гитара, и играет он такие жалобные песни. МЕЛИБЕЯ. Я дам мой шнурок. Но молитву я не успею переписать до прихода матери, и ты приди за нею завтра потихоньку, если шнурок не поможет. ЛУКРЕСИЯ (в сторону). Пожалуй, Мелибея даст еще и не то, о чем говорит. МЕЛИБЕЯ. Что ты сказала, Лукресия? ЛУКРЕСИЯ. Сеньора, я сказала, что хватит беседовать, час поздний. СЕЛЕСТИНА. Доченька Лукресия! Придешь ко мне, я тебе дам такой состав, от которого волосы твои станут светлее золота. И еще дам тебе кое-какие порошки от дурного запаха изо рта, их никто, кроме меня, не умеет изготовлять. У тебя изо рта ведь немного пахнет, а для женщины нет хуже! ЛУКРЕСИЯ. Дай тебе Бог хорошую старость! Мне это нужнее, чем хлеб. МЕЛИБЕЯ. Что ты говоришь, матушка? СЕЛЕСТИНА. Сеньора, мы тут условились кое о чем. Теперь я расстаюсь с тобою, чтоб идти к нему, с твоего разрешения. МЕЛИБЕЯ. Иди с Богом!  

Схватила Селестина священный шнурок, давай им размахивать от радости, даже в глаз Лукресии попала. Потом обмотала шнурок вокруг себя и бежать, ничего не помня. Хохочет, смеётся Селестина, бежит и ветер в её юбки дует, будто парус у неё юбка, будто корабль по морю плывёт. Бормочет «корабль» чего-то, руками машет. Как хорошо — вышло, получила, что хотела!  

СЕЛЕСТИНА. О, дьявол, которого я заклинала! Как верно исполнил ты все, о чем я просила! Ну, старая Селестина, весело тебе? Ох, проклятые длинные юбки! Вы мешаете мне поскорее добраться! Ах ты, шнурок, шнурок!  



Навстречу Селестине бежит Семпронио — и что они в Испании так всё время торопятся куда-то? Столкнулись, упали в пыль, сидят.  

Идем! Быстро придем к Калисто, и услышишь чудеса! СЕМПРОНИО. Ты обещала затянуть дело, а сама мчишься, сломя голову!  



Бегут к дому Калисто, торопятся, на ходу говорят, потом вдруг останавливаются. Семпронио что-то палкой на пыли чертит, Селестина ногой его чертежи зачёркивает, встаёт на карячки, что-то своё пальцем рисует, и говорят, говорят, руками машут…  

СЕЛЕСТИНА. Внезапная радость вызывает волнение, а волнение не дает размышлять! Хорошие вести к большой награде! Молчи, дай старухе делать дело. Скорее! Хозяин твой, наверно, сходит с ума! СЕМПРОНИО. Он уже давно спятил.  



Подбежали к дому, остановились, оглядываются. Пармено увидел их из окна второго этажа, побежал в спальню, будит Калисто.  

ПАРМЕНО. Сеньор, сеньор! Вон Селестина и Семпронио бегут к дому, то и дело останавливаются и что-то чертят на земле. КАЛИСТО (вскинулся). Ты их видишь и рассуждаешь, а не бежишь отворить им дверь?! Руки-то у тебя неживые, что ли? Сними скорее ненужный засов!  



Пармено и Калисто кубарем скатились с лестницы второго этажа. Пармено отворил двери, Селестина и Семпронио влетели в дом.  

КАЛИСТО. Что скажешь, сеньора и мать моя? СЕЛЕСТИНА. Чем заплатишь ты старухе, которая сегодня поставила жизнь на карту, чтобы услужить тебе? КАЛИСТО. Матушка, говори скорее или возьми эту шпагу и убей меня. СЕЛЕСТИНА. Шпагу? Вот ещё! Я хочу подарить тебе жизнь и добрую надежду от имени той, кого ты так любишь. КАЛИСТО. Добрую надежду, сеньора Селестина? Скажи мне, ради Бога, сеньора, что она делала? Как ты вошла туда? Как была она одета? Где находилась? С каким видом встретила тебя поначалу? СЕЛЕСТИНА. А с таким, сеньор, с каким свирепый бык встречает пикадоров на арене, а дикий кабан — преследующих его гончих. КАЛИСТО. И это ты считаешь спасительной новостью? СЕЛЕСТИНА. Разве отличались бы скромные девицы от похотливых девок, если б отвечали «да» на первое же предложение, если кто их полюбит? КАЛИСТО. Я весь внимание, я уже весел. Поднимемся, если угодно, наверх. В моей комнате ты расскажешь мне подробно все, о чем я здесь узнал вкратце. СЕЛЕСТИНА. Поднимемся, сеньор.  



Они пошли наверх, Пармено и Семпронио следом. Сели все. Тяжело дышат.  

КАЛИСТО. Садись, а я буду внимать твоему рассказу, стоя на коленях. СЕЛЕСТИНА. Сеньор, я сказала ей, что ты страдаешь от зубной боли, и ты нуждаешься в наговорной молитве, что известна ей, как набожной особе. КАЛИСТО. Есть ли в мире женщина, подобная этой? СЕЛЕСТИНА. Дай мне договорить! Уже ночь. А ты знаешь, что злодеи боятся света. Как бы не приключилась со мной беда по пути домой! КАЛИСТО. Найдутся у меня в доме факелы и слуги, чтобы тебя проводить. ПАРМЕНО. Да, да, чтобы девочку не обидели! Пойди с нею ты, Семпронио, а то она боится сверчков, которые трещат в темноте. КАЛИСТО. Ты что-то сказал? ПАРМЕНО. Сеньор, не мешало бы, говорю, нам с Семпронно ее проводить, ведь уже стемнело. КАЛИСТО. Да! Вы оба её проводите. Ну, что она ответила? СЕЛЕСТИНА. Что охотно даст. Молитву. КАЛИСТО. О, Бог мой! СЕЛЕСТИНА. Но я попросила у нее еще кое-что. КАЛИСТО. Что же, почтенная матушка? СЕЛЕСТИНА. Шнурок, которым она всегда опоясывается. КАЛИСТО. И что же она? СЕЛЕСТИНА. С тебя приходится. КАЛИСТО. О, бери этот дом и всё, что в нём есть! СЕЛЕСТИНА. За плащ, который ты подаришь старухе, она вручит тебе шнурок Мелибеи. КАЛИСТО. Беги, зови портного! Пусть он тотчас же скроит плащ и юбку! ПАРМЕНО. Старуха является, нагруженная враньем, как пчела медом, и получает все, что хочет, а я ходи оборванцем! КАЛИСТО. Нечего сказать, охотно ты пошел, дьявол! Мои слуги всезнайки, ворчуны, враги моего счастья. Что, дурень? Что ты бормочешь, завистник? Иди живо, куда я тебя посылаю! Будет и для тебя платье из этого сукна. ПАРМЕНО. Да я только сказал, что уже слишком поздно звать портного. КАЛИСТО. Сеньора, Бога ради, потерпи — за мной не пропадет. Будь добра, покажи мне сей священный шнурок, который удостоился опоясать ее тело. СЕЛЕСТИНА. Возьми шнурок, и, если я не умру, я вручу тебе и его хозяйку. Женщина женщину всегда перехитрит. КАЛИСТО. О шнурок, шнурок! СЕЛЕСТИНА. Перестань бредить, сеньор, от твоих разговоров я устала, а шнурок перетерся. СЕМПРОНИО. Сеньор, ты так забавляешься со шнурком, что тебе теперь и Мелибеи не надо. КАЛИСТО. Что ты говоришь, болван? СЕМПРОНИО. Не в одном только шнурке, сеньор, твое лекарство! КАЛИСТО. А молитва? СЕЛЕСТИНА. Молитву она не дала. КАЛИСТО. Почему? СЕЛЕСТИНА. Не успела. Но я завтра вернусь за ней. Посуди сам, сеньор, достаточно ли для первого свидания. Отпусти меня, уж слишком поздно. Дай сюда шнурок, он мне нужен. КАЛИСТО. Желал бы я провести эту долгую и темную ночь со шнурком! Пармено, проводи эту сеньору до дому, и да пребудут с ней радость и веселье, как со мной печаль и одиночество! А ты, Семпронио, приготовь мне постель! Я хочу увидеть скорее свою Мелибею во сне! Я мелибеянин! СЕЛЕСТИНА. Оставайся, сеньор, с Богом!  



Калисто тут же кинулся, счастливый, в постель. Семпронио поправил ему подушки, укрыл одеялом. А Пармено и Селестина вывалились из дома, сели у порога. Смеются, радуются, руки потирают. Селестина дух не может перевести — такая удача!  

СЕЛЕСТИНА. Ведь это я из жалости, видя тебя оборванным, попросила плащ у Калисто. Не плащ мне понадобился, а тебе платье, раз в дом придет портной. Сын мой! Я могу назвать тебя сыном, так долго я тебя воспитывала. ПАРМЕНО. Я помолюсь Богу о моем отце, оставившем мне покровительницу, и о моей матери, препоручившей меня такой женщине. СЕЛЕСТИНА. Не поминай о ней, сынок, Бога ради, слезы вот-вот брызнут.  



Встала Селестина, постарела вдруг, плетется по дороге, луна светит. Идёт, плачет. Вот ведь человек — то смеётся, то рыдает. Такая она — Селестина.  

Разве была у меня в этом мире другая такая подруга? Такая спутница, такая помощница в труде и заботах? Без страха шагала в полночь с кладбища на кладбище, будто днем, в поисках всего, что требуется для нашего ремесла. Не пропускала никаких похорон, ни христианских, ни мусульманских, ни еврейских. Самая темная ночь была ей нипочем, всё равно что для тебя день. Она говорила, что ночь — плащ преступника. (Шепотом.) Семь зубов вырвала она щипчиками для бровей у одного повешенного, пока я с него стаскивала башмаки. А входить в магический круг она умела лучше, чем я. Сами черти её боялись! Трепетали от страха, когда она кричала на них, опрометью мчались, спеша на зов. Ей-то уж не один черт не смел солгать, так она всех вышколила. С тех пор как я ее потеряла, никогда уж не слышу от них правды. ПАРМЕНО. Если вы с нею знали одни и те же колдовские слова, в чем было её превосходство? СЕЛЕСТИНА. Не знаешь поговорки, брат брату — рознь? Во всяком ремесле на хорошего мастера найдется лучший. Так и твоя мать — упокой Господь ее душу! — была первой в нашем деле. Стоило нам выйти на улицу, только на ее крестников и натыкались, — она ведь была повивальной бабкой шестнадцать лет подряд. ПАРМЕНО. Когда тебя судили, — я тогда жил у тебя в доме, — вы уже хорошо были знакомы?  



Остановилась Селестина, смотрит снизу вверх на Пармено, едва видит его лицо в темноте. Смотрит на него, слёзы вытирает.  

СЕЛЕСТИНА. Еще бы! Вместе орудовали, вместе нас схватили и обвинили, вместе и наказали. Ты ведь был совсем маленьким. Страшно, что ты помнишь дело, позабытое всеми. Не будь Селестины, попалась бы твоя мать — мир ее праху! — не один, а много раз. Застигли ее ночью, когда брала она землю у могильного креста. Привели нас на площадь, поставили среди бела дня на помост, надели колпак на голову. И все это было ей нипочем. Ей-Богу, когда она на этом помосте стояла, казалось, что она всех, кто внизу, ни в грош не ставит, — такой был у нее вид и осанка.  



Раскрылась ночь и увидела Селестина тот день: помост, на котором она и Клаудина у позорного столба в перьях вываленные и в размалёванных колпаках. Стоят две женщины, что хотели род человеческий продолжить, помочь людям быть свободными, стоят, а вокруг толпа беснуется, кулаками машет толпа, плюёт в их сторону… Отмахнулась Селестина от наваждения. Вытерла слёзы. Пошла дальше по лунной дороге. Пармено за ней плетётся.  

На что уж Вергилий много знал, а вот и его подвесили на башню в корзине всему Риму на погляденье. Но от этого он не лишился ни славы, ни имени своего. ПАРМЕНО. Но ведь он не был осужден. СЕЛЕСТИНА (вытерла слёзы). Молчи, олух! Что ты смыслишь в делах церковных? Её заставили сознаться лживые свидетели и пытки в том, чего не было. Но сердце, привычное к страданию, переносит его легче. Твоя матушка столько вытерпела на этом свете, Господь, надо думать, хорошо наградил её на том. ПАРМЕНО. Хватит. Поговорим о делах насущных, это важней, чем вспоминать мертвецов. Ты забыла, что обещала свести меня с Ареусой? СЕЛЕСТИНА. Раз обещала, значит не забыла. Зайдем к ней по дороге.  



У дверей какого-то дома, очертания которого едва можно было различить в темноте, они остановились. Селестина, как кошка, в темноте видит, ей тут всё родное и близкое в её Испании, в этом городе, она и на ощупь, и с завязанными глазами везде пройдет.  

Подожди под лестницей. Я поднимусь, погляжу, удастся ли наладить дело.  



Постучала в дверь. Дверь открыта. Вошла Селестина, осмотрелась, поползла по лестнице вверх. Ареуса в кровати скучает, рядом — свечка, ветром пламя колышется.  

АРЕУСА (жеманно). Кто? Кто в такой поздний час поднимается в мою комнату? СЕЛЕСТИНА. Твоя старая поклонница. АРЕУСА. Я уже спать укладывалась. СЕЛЕСТИНА. С курами, доченька? Ты так не разбогатеешь! АРЕУСА. Иисусе! Я сейчас оденусь, а то мне холодно. СЕЛЕСТИНА. Нет, не оденешься! Наоборот, ляжешь, тогда и поговорим. АРЕУСА. Мне весь день нездоровится. Не порок, а нужда заставила меня пораньше сменить юбку на простыню. СЕЛЕСТИНА. Так не сиди же, ложись и укройся, а то ты похожа на сирену. Ай, как пахнет твое белье! Оно все из кружев! До чего же ты свеженькая! Что за простыни и одеяло! Что за подушки! И какие белые! Просто что твой жемчуг! Чтоб такой была моя старость! Дай мне разглядеть тебя да нарадоваться. АРЕУСА. Тише, матушка, не трогай меня, не щекочи. Смех меня разбирает, а от него боль разыграется ещё пуще. СЕЛЕСТИНА. Какая боль, душенька моя? Ты шутишь? АРЕУСА. У меня матка поднялась к груди, давит, сил моих больше нет. СЕЛЕСТИНА. Дай-ка пощупать. Мне, грешной, такая боль тоже малость знакома, у всех нас есть или была матка и эти горести. АРЕУСА. Вот тут я ее чувствую, над желудком. Селестина засунула руку под одеяло, щупает Ареусу. СЕЛЕСТИНА. Какая ты пухленькая! Что за груди! Бог дал красоту, чтоб зря пропадала юная свежесть под горой сукна да полотна? Не будь собакой на сене! Сама-то не станешь собой наслаждаться, пусть хоть другой насладится! АРЕУСА (хихикает). Право, матушка, никто меня не любит. Хватит шутить, дай лучше какое-нибудь средство от моей болезни. СЕЛЕСТИНА. Если болезнь не запущена, то мята, полынь, дым от жженых перьев куропатки, от розмарина, мха, ладана помогут и облегчат боль, и мало-помалу матка опустится на место. Но я знаю кое-что полезнее, только не хочу тебе говорить, ведь ты из себя корчишь святую. АРЕУСА. Скажи, матушка, Бога ради. СЕЛЕСТИНА. Брось, ты меня понимаешь, не прикидывайся дурочкой. АРЕУСА. Догадалась! Но мой дружок отправился на войну. Могу ли я его так подло обмануть? СЕЛЕСТИНА. Подумаешь, какой ему убыток, какая великая подлость! АРЕУСА. Еще бы не подлость! Он ведь дает мне все, что нужно, держит меня в почете, балует меня, обращается со мной так, словно я сеньора. СЕЛЕСТИНА. Не боишься хвори, держи дверь на запоре! АРЕУСА. Ладно, хватит, уж поздно. Скажи-ка лучше, зачем пожаловала? СЕЛЕСТИНА. Я тебе говорила о Пармено. Не отказывайся сделать то, что тебе ничего не стоит. Он пришел со мною. Если он придется тебе по вкусу, пусть насладится тобою, а ты — им. Хоть он много на этом выиграет, ты тоже ничего не проиграешь. АРЕУСА. Соседки мои завистливые, всё моему дружку расскажут. СЕЛЕСТИНА. Мы пробрались сюда потихоньку! АРЕУСА. Об этой ночи я не говорю, а что дальше-то будет? СЕЛЕСТИНА. Ай-ай, посмотрела б ты, какая сноровка у твоей сестрицы! Один у нее в постели, другой за дверью, третий дома по ней вздыхает. И со всеми-то она поспевает. Что, если у тебя двое будут, об этом расскажут доски в кровати? Один раз не в счет. Монах по улице в одиночку не ходит, куропатка одна не летает, одна ласточка весны не делает, одному свидетелю не верят. Чего же ты хочешь от единицы? Заведи хотя бы двух. Два — хорошее число. Ведь у тебя два уха, две ноги и две руки, две простыни на постели, две рубашки на смену. А захочешь нескольких, тебе же лучше! (Кричит вниз). Иди сюда, сынок Пармено! АРЕУСА. Не надо, провались я на этом месте! Я умру со стыда! ПАРМЕНО (входит). Храни тебя Господь, сеньора! АРЕУСА. Добро пожаловать, благородный кабальеро! СЕЛЕСТИНА. Подойди, осел! Слушайте оба: он вечно по тебе страдал. Я знаю, ты поймешь эти страдания и пожалеешь его, а если он проведет у тебя ночку — тем лучше. АРЕУСА. Умоляю, матушка, не нужно. Господи, не требуй этого от меня! СЕЛЕСТИНА. Подойди сюда, стыдливец! Я хочу увидеть, на что ты годишься. Пощекочи-ка ее тут в постели! АРЕУСА. Он не такой невежа, он не заберется в заповедник без разрешения. СЕЛЕСТИНА. Тихо! Ты проснешься поутру румяной, а он — бледным. Ничего, он петушок, молокосос, у него и через три ночи гребешок будет в отменном виде. Таких вот мне, когда зубы покрепче были, прописывали к обеду врачи. АРЕУСА. Ах, сеньор мой, отойди от меня, я не такая, как ты думаешь, я не из тех, кто открыто торгует своим телом за деньги. СЕЛЕСТИНА. Ареуса, ты так прячешься, словно я вчера на свет родилась. Я, по-твоему, дура стыдливая и неопытная, а ты, стало быть, честная? АРЕУСА. Матушка, прости! Ладно, пусть он делает что вздумает. СЕЛЕСТИНА. Прощайте, меня зависть берет, глядя на ваши поцелуи и возню. Вкус-то я еще на деснах чувствую, не лишилась его вместе с зубами. АРЕУСА. Иди, Бог с тобою! СЕЛЕСТИНА. Помогай вам Бог!  

Селестина вышла из дома, пошла по улице, смеётся. Ночь на дворе, луна, тихо. Спит наша маленькая, выдуманная Испания. Селестина стучит к Элисии.  

Отвори, доченька!  



Элисия встала с постели, перелезла через очередного любовника, который храпит у неё под боком, чешется, идёт открывать дверь, ругается.  

ЭЛИСИЯ. Бродит по ночам! Тебя разыскивал отец девушки, которую ты на пасхе приводила к приходскому священнику. Отец хочет через три дня выдать дочь замуж, и нужно ее хорошенько подправить, ты обещала, чтоб муж не заметил пропажи невинности. СЕЛЕСТИНА. Не помню, дочка, о ком ты говоришь. ЭЛИСИЯ. Сама сказала мне про девчонку, что ты ее семь раз обновляла. Он оставил золотое запястье в залог за твою работу. СЕЛЕСТИНА. Запястье? Теперь знаю. Почему ты не взяла инструмент и не приступила к делу?  



Селестина разделась, полезла в свою постель. Элисия подвинула спящего, тоже улеглась.  

ЭЛИСИЯ. Я это ремесло ненавижу, а ты его до смерти любишь. СЕЛЕСТИНА. Говори, говори! Желаешь себе убогой старости? Ты, верно, думаешь, вечно держаться за мои юбки? ЭЛИСИЯ. Ничего мне на свете не надо, был бы хлеб насущный и местечко в раю. Мне сейчас хороший сон без тревог дороже, чем все сокровища Венеции!  



Они ещё чего-то побормотали и уснули. Сон и ночь и звезды накрывают Испанию. Кроме того, что в Испании есть фиеста, коррида, тореро, Кармен, горы, виноград, быки и прочее, есть ещё в Испании ночь и сон. Уснула фиеста, коррида, тореро, кабальеро, сеньоры, да и титулярный советник Аксентий Иванович Поприщин, Фердинанд Восьмой, Король Испании тоже дрыхнет, свистит во сне, сопит, завалился после службы в департаменте спать… Темнота

Занавес

Конец первого действия
следующая страница >>


izumzum.ru