Книга вторая глава первая об идеях вообще и их происхождении - polpoz.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Книга вторая глава первая об идеях вообще и их происхождении - страница №1/31

КНИГА ВТОРАЯ

Глава первая


ОБ ИДЕЯХ ВООБЩЕ И ИХ ПРОИСХОЖДЕНИИ

1. Идея есть объект мышления. — Так как каждый человек сознает то, что он мыслит, и так как находящиеся в уме идея есть то, чем занят ум во время мышления, то несомненно, что люди имеют в своем уме различные идеи, как, например, выражаемые словами: «белизна, твердость, сладость, мышление, движение, человек, слон, войско, опьянение» и другие. Прежде всего, стало быть, нужно исследовать, как человек приходит к идеям. Я знаю, что общепринятое учение заключается в том, что люди имеют врожденные идеи и первоначальные знаки, запечатленные в их уме в самом начале их существования. Я уже разобрал подробно это мнение. Но мне кажется, гораздо скорее согласятся со сказанным в предыдущей книге, когда я покажу, откуда разум может приобрести все свои идеи, какими путями и как они постепенно приходят в душу, причем я призываю в свидетели наблюдение и опыт каждого.

2. Все идеи приходят от ощущения или рефлексии. — Предположим, что душа есть, так сказать, белая бумага без всяких знаков и идей. Но каким же образом она получает их? Откуда она приобретает тот обширный запас, который деятельное и беспредельное человеческое воображение разрисовало с почти бесконечным разнообразием? Откуда получает она весь материал рассуждения и знания? На это я отвечаю одним словом: из опыта. На опыте основывается все наше знание, от него в конце концов оно происходит (1). Наше наблюдение, направленное или на внешние ощущаемые предметы, или на внутренние действия нашей души, воспринимаемые и рефлектируемые нами самими, доставляет нашему разуму весь материал мышления. Вот два источника знания, откуда происходят все идеи, которые мы имеем или естественным образом можем иметь.

3. Объект ощущения есть один источник идей. — Во-первых, наши чувства, будучи обращены к отдельным чувственно-воспринимаемым предметам, доставляют уму разные отличные друг от друга восприятия вещей в соответствии с разнообразными путями, которыми эти предметы действуют на них. Таким образом мы получаем идеи желтого, белого, горячего, холодного, мягкого, твердого, горького, сладкого и все те идеи, которые мы называем чувственными качествами. Когда я говорю, что чувства доставляют их уму, я хочу сказать, что от внешних предметов они доставляют уму то, что вызывает в нем эти восприятия. Этот богатый источник большинства наших идей, зависящих всецело от наших чувств и через них входящих в разум, я и называю «ощущением».

4. Деятельность нашего ума — другой их источник. — Во-вторых, другой источник, из которого опыт снабжает разум идеями, есть внутреннее восприятие деятельности нашего ума, когда он занимается приобретенными им идеями. Когда ум начинает размышлять и рассматривать эту деятельность, они доставляют нашему разуму идеи другого рода, которые мы не могли бы получить от внешних вещей. Таковы: восприятие, мышление, сомнение, вера, рассуждение, познание, желание и вся многообразная деятельность нашего ума. Когда мы сознаем и замечаем их в себе, то получаем от них в своем разуме такие же отличные друг от друга идеи, как и те, которые мы приобретаем от тел, действующих на наши чувства. Этот источник идей каждый человек целиком имеет внутри себя, и хотя этот источник, не есть чувство, поскольку не имеет никакого дела с внешними предметами, тем не менее он очень сходен с ним и может быть довольно точно назван «внутренним чувством». Но, называя первый источник «ощущением», я называю второй «рефлексией», потому что он доставляет только такие идеи, которые приобретаются умом при помощи рефлексии о своей собственной деятельности внутри себя. Итак, мне бы хотелось, чтобы поняли, что под рефлексией в последующем изложении я подразумеваю то наблюдение, которому ум подвергает свою деятельность и способы ее проявления, вследствие чего в разуме возникают идеи этой деятельности. Эти два источника, повторяю я, т. е. внешние материальные вещи, как объекты ощущения, и внутренняя деятельность нашего собственного ума, как объект рефлексии, по-моему, представляют собой единственные, откуда берут начало все наши идеи. Термин «деятельность» я употребляю здесь в широком смысле, подразумевая не только действия ума по отношению к своим идеям, но и возбуждаемые иногда идеями своего рода страсти, каковы, например, удовлетворенность или неудовольствие, возникающие от какой-нибудь мысли.

5. Все наши идеи происходят или из одного, или из другого источника. — Ни из какого другого источника, кроме указанных двух, разум, на мой взгляд, не получает ни малейших проблесков идей. Внешние вещи доставляют уму идеи чувственных качеств, которые все суть вызываемые в нас вещами различные восприятия, а ум снабжает разум идеями своей собственной деятельности.

Если мы полностью исследуем эти два источника и их различные формы, сочетания я отношения, то увидим, что они содержат весь наш запас идей и что в нашей душе нет ничего, что не получается одним из этих путей. Пусть каждый исследует свое собственное мышление и тщательно изучит свой разум и потом скажет мне, что такое вое его первоначальные идеи, как не идеи объектов его чувств или идеи деятельности его ума, рассматриваемой как объекты его рефлексии. Как бы ни был велик, по его мнению, объем знания в разуме, он после старательного рассмотрения увидит, что в его уме нет идей, кроме запечатленных одним из этих двух источников, хотя, быть может, соединенных и расширенных разумом в бесконечном разнообразии, как мы потом увидим.

6. Это видно у детей. — Кто внимательно будет изучать состояние ребенка при его появлении на свет, будет иметь мало оснований думать, что он в изобилии снабжен идеями, которые должны быть предметом его будущего знания. Лишь постепенно ребенок обогащается ими. И хотя идеи очевидных и привычных качеств запечатлеваются до того, как память начинает вести запись времени и порядка, тем не менее некоторые необычные качества появляются часто так поздно, что имеется немного людей, которые не могут припомнить начала своего знакомства с ними. И если бы только это стоило труда, то с ребенком, без сомнении, можно было бы поступать так, чтобы он до достижения зрелого возраста имел лишь очень мало даже обыкновенных идей. Но так как все родившиеся на свет окружены непрерывно и различно действующими на них предметами, то множество различных идей запечатлевается в детской душе, все равно, заботятся ли об этом или нет. Свет и цвета тут же под рукой всюду, стоит только открыть глаз. Звуки и некоторые осязательные качества раздражают соответствующие чувства детей и силой пробивают себе путь в ум. И все-таки, •мне кажется, легко согласятся, что если бы ребенка до зрелого возраста держать в таком месте, где бы он видел только белое и черное, он так же мало имел бы идеи алого или зеленого, как мало имел бы идеи особого вкуса устриц и ананаса тот, кто с детства никогда не едал их.

7. Люди различным образом снабжаются идеями соответственно различию встречающихся им объектов. — Люди снабжаются большим или меньшим числом простых идей извне, смотря по тому, больше или меньше по количеству различных объектов им встречается, а от внутренней деятельности их ума — сообразно тому, больше или меньше размышляет он о ней. Ибо хотя всякий созерцающий деятельность своего ума не может не иметь простых и ясных идей этой деятельности, но кто не направит своих мыслей на этот путь и не будет внимательно их рассматривать, тот так же мало будет иметь ясные отличные друг от друга идеи всей деятельности своего ума и всего, что там можно заметить, как мало будет обладать всеми отдельными идеями пейзажа или частей и движений часов тот, кто не обратит на них своего взора и не изучит внимательно всех их частей. Картина или часы могут быть поставлены так, что каждый день будут попадаться ему на глаза; но он будет иметь только смутную идею всех их составных частей до тех пор, пока сам внимательно не изучит каждую в отдельности.

8. Идеи рефлексии [возникают] позднее, потому что требуют внимания. — Отсюда мы видим причину, почему большинство детей довольно поздно приобретает идеи деятельности своей души, а некоторые даже всю жизнь не имеют очень ясных и совершенных идей большей части этой деятельности. Ибо, хотя она протекает постоянно, но, подобно проносящимся призракам, не производит впечатления, достаточно глубокого, чтобы оставить в уме ясные, отличные друг от друга, прочные идеи, пока разум не обратит свой взор внутрь себя, не начнет размышлять о своей собственной деятельности и не сделает ее объектом своего собственного созерцания. Новорожденные, появившись на свет, окружены миром новых вещей, которые постоянным возбуждением их чувств привлекают к себе ум, охотно обращающий внимание на новое и склонный наслаждаться разнообразием изменчивых объектов. Так, первые годы занимаются и забавляются обыкновенно рассматриванием окружающего. Задача человека в этом возрасте — знакомиться с внешним миром. Но, вырастая в постоянном внимании к внешним ощущениям, люди до наступления более зрелого возраста редко размышляют серьезно о том, что происходит внутри их; а некоторые вообще почти никогда не размышляют.

9. Ум приобретает идеи, когда начинает воспринимать. — Спрашивать, когда человек имеет первые идеи, значит спрашивать, когда человек начинает воспринимать, ибо иметь идеи и воспринимать — одно и то же. Я знаю, что существует мнение, будто ум мыслит постоянно, будто он наличное восприятие идеи имеет внутри себя беспрерывно, пока она существует, и будто наличное мышление так же неотделимо от души, как наличная протяженность от тела (1). Если это правда, то спрашивать о начале человеческих идей — то же самое, что спрашивать о начале человеческой души. Ибо, согласно этому мнению, душа и ее идеи, как тело и его протяженность, начинают существовать в одно время.

10. Душа мыслит не всегда, ибо для обратного утверждения нет доказательств. — Вопрос о том, считать ли душу существующей до, одновременно или несколько позже первых зачатков организации или начал жизни в теле, я предоставляю разобрать тем, кто больше знает это. Я признаюсь, что обладаю одной из тех тупых душ, которые не всегда сознают себя созерцающими идеи, и не могу постигнуть, почему для души постоянно мыслить более необходимо, чем для тела постоянно двигаться. Ведь, как я понимаю, восприятие идей для души то же, что движение для тела, — не ее сущность, а один из видов ее деятельности. Поэтому, как бы сильно ни предполагали, что мышление является деятельностью, столь естественно присущей душе, все-таки нет необходимости думать, будто душа всегда мыслит, всегда находится в состоянии деятельности. Мне кажется, это — исключительное право бесконечного творца и охранителя всего, который никогда «не дремлет и не спит» (1), но не свойственно конечному существу, по крайней мере — человеческой душе. Мы достоверно знаем из опыта, что мы иногда мыслим, и отсюда делаем верное заключение, что в нас есть нечто имеющее способность мыслить. Но о том, мыслит ли эта субстанция постоянно или нет, мы можем говорить с уверенностью не дальше, чем нас учит опыт. Ибо сказать, что действительное мышление существенно для души и неотделимо от нее, значит принимать на веру то, что под сомнением, а не доказывать это разумными доводами, что необходимо сделать, если оно не есть самоочевидное предложение. Но я призываю все человечество в свидетели того, есть ли положение: «душа мыслит постоянно» — предложение самоочевидное, встречающее всеобщее признание сейчас же по сообщении. Я не знаю, мыслил ли я всю прошлую ночь или нет. Так как вопрос идет о факте, то приводить в его доказательство предположение, которое именно и является предметом спора, значит принимать факт на веру. Таким путем можно доказывать что угодно. Стоит только предположить, что все часы мыслят, когда бьет маятник, и не будет сомнения, что мои часы мыслили всю прошлую ночь. Но кто не хочет себя обманывать, тот должен строить свои гипотезы на фактах и доказывать их чувственным опытом, а не предрешать факты на основании своих гипотез, то есть потому что он предполагает, что это так. Такой способ доказательства сводится к тому, что я должен необходимо мыслить всю прошлую ночь, потому что другие полагают, что я постоянно мыслю, хотя я сам не замечаю, что я всегда думаю.

Но из любви к своим мнениям люди могут не только предполагать то, что подвергается сомнению, но и ссылаться на верные факты. Как иначе можно было бы вывести из моих слов, будто вещи нет, потому что мы не замечаем ее во сне? Я не говорю, что души нет, потому что мы не замечаем ее во сне; но я говорю, что нельзя мыслить во всякое время, все равно, во время ли сна или во время бодрствования, не замечая этого. Мы должны необходимо осознавать только наши мысли, а не иные вещи; мы необходимо осознаем их, и это всегда будет необходимо, до тех пор пока мы не окажемся в состоянии мыслить, не сознавая этого.

11. Душа не всегда сознает себя мыслящею. — Я согласен, что в бодрствующем человеке душа никогда не бывает без мысли, потому что это есть условие бодрствования: но, с другой стороны, стоит подумать бодрствующему человеку, не есть ли сон без сновидений состояние всего человека, и души и тела, ибо трудно постигнуть, как можно что-нибудь мыслить и не сознавать этого. Если в спящем человеке душа мыслит, не сознавая этого, то я спрашиваю, может ли он во время такого мышления испытывать удовольствие или страдание, быть счастливым или несчастным? Я уверен, что не может, точно так же как постель или земля, на которой он лежит. Ибо быть счастливым или несчастным, не сознавая этого, кажется для меня совершенно несообразным и невозможным. Если же возможно, чтобы душа, в то время как тело спит, имела отдельно свои мысли, радости и интересы, свои удовольствия или страдания, которых человек не сознает и не разделяет, то Сократ спящий и Сократ бодрствующий, конечно, не одно и то же лицо; его душа, когда он спит, и человек Сократ, состоящий из тела и души, когда он бодрствует, суть два разных лица. Ведь бодрствующий Сократ ничего не знает и не имеет никакого дела до счастья или несчастья своей души, которое она испытывает одна, в то время как он спит, не воспринимая этого, точно так же как он ничего не знает о счастье или несчастье неизвестного ему жителя Индии. Ведь если мы совершенно устраним всякое осознание наших действий и ощущений, особенно удовольствия и страдания, а также сопутствующий им интерес, ко трудно будет указать, в чем состоит тождество личности.

12. Если человек во сне мыслит, не зная этого, то человек во сне и человек в бодрствовании — два лица. — «Душа мыслит во время глубокого сна», — говорят сторонники этого взгляда. В то время как она мыслит и воспринимает, она, конечно, способна воспринимать наслаждение и печаль, как и всякие другие восприятия, и должна необходимо сознавать свои собственные восприятия. Но она имеет все это отдельно. Спящий человек, очевидно, ничего из всего этого не сознает. Предположим теперь, что душа Кастора, пока он спит, уходит из его тела. В этом предположении нет ничего невозможного для людей, с которыми я здесь имею дело и которые так великодушно жалуют всем другим животным жизнь без мыслящей души. Стало быть, эти люди не могут считать невозможным или противоречием то, что тело может жить без души и что душа может существовать, мыслить, иметь восприятия, даже восприятия счастья и несчастья, без тела. Так предположим, повторяю я, что душа Кастора, пока он сшит, отделяется от его тела и мыслит отдельно. Предположим также, что она выбирает местом своего мышления тело другого человека, хотя бы Поллукса (1), который спит без души; ибо если душа Кастора может мыслить, пока он спит, чего он никогда не сознает, то не важно, какое место она выбирает для своего мышления. Здесь мы имеем, стало быть, тела двух людей с одной поделенной между ними душой, тела, которые мы предполагаем спящими и бодрствующими поочередно; душа всегда мыслит в бодрствующем человеке, чего спящий человек никогда не сознает и совершенно не воспринимает. Теперь я спрашиваю, не есть ли в таком случае Кастор и Поллукс с одной поделенной между ними душой, которая мыслит и воспринимает в одном то, чего другой никогда не сознает и до чего не имеет никакого дела, такие же два разных лица, как Кастор и Геркулес (2) или Сократ и Платон, и не может ли один из них быть очень счастливым, а другой — очень несчастным? Совершенно на том же основании делают душу и человека двумя лицами те, кто заставляет душу мыслить отдельно — то, чего человек не сознает. Ибо, мне кажется, никто не полагает тождество личности состоящим в соединении души с одним и тем же числом материальных частиц. Ибо если это было необходимо для тождества, то будет невозможно, чтобы при постоянном движении частиц нашего тела кто-нибудь оставался тем же самым лицом в течение целых двух дней или даже двух моментов.

13. Невозможно спящих без сновидений убедить в том, что они мыслят. — Таким образом, каждое погружение в сон, на мой взгляд, подрывает учение тех, кто говорит, что их душа всегда мыслит. По крайней мере тех, кто всегда спит без сновидений, никогда нельзя будет убедить в том, что их мысль иногда работает целые часы, а они об этом не знают. И если их застанут во время самого сна и разбудят в середине этого сонного созерцания, они не смогут отдать себе в нем никакого отчета.

14. Напрасно ссылаться на сны, которых люди не помнят. — Быть может, скажут, что душа мыслит даже в самом глубоком сне, но это не удерживается в памяти. Что душа у спящего человека в данный момент занята мышлением, а в следующий момент, когда он бодрствует, не помнит этого и не способна припомнить ничего из всех этих мыслей, это очень трудно представить себе, и для того, чтобы поверить этому, нужно лучшее доказательство, нежели простое утверждение. Кто, в самом деле, только потому, что ему так сказали, может без всякого труда представлять себе, что большинство людей в течение всей своей жизни думают по многу часов каждый день о чем-то таком, из чего не могут ничего припомнить, если бы их спросить даже в средине этих мыслей? Мне кажется, что большинство людей проводит значительную часть своего сна без сновидений. Я был как-то знаком с человеком ученым и имевшим неплохую память, который говорил мне, что никогда в своей жизни не видывал снов до той лихорадки, от которой недавно выздоровел и которая постигла его на двадцать пятом или шестом году жизни. Я полагаю, что можно найти еще такие примеры; по крайней мере каждому собственный опыт покажет достаточно примеров людей, которые большую часть своих ночей проводят без сновидений.

15 (1). Согласно с этой гипотезой мысли спящего человека должны были бы быть всего более разумными. — Мыслить часто и удерживать свои мысли только один момент значит заниматься очень бесполезным мышлением. А туша при таком мышлении очень мало отличается (если вообще отличается) от зеркала, которое постоянно воспринимает множество различных образов или идей, но не удерживает их; они исчезают и пропадают, и от них не остается никаких следов: ни зеркало не становится лучше от таких идей, ни душа — от таких мыслей. Быть может, скажут: «бодрствующий человек при мышлении пользуется веществом тела; память о мыслях удерживается запечатлениями в мозгу, следами, которые остаются в нем после такого мышления; но при мышлении души, которое не воспринимается спящим человеком, душа мыслит отдельно и, не пользуясь органами тела, не оставляет в теле запечатлений и, следовательно, памяти о таких мыслях». Не говоря опять о нелепости относительно двух разных лиц, вытекающей из этого предположения, я укажу еще на то, что, каковы бы ни были идеи, которые ум может воспринимать и созерцать без помощи тела, справедливо делать вывод, что он может удерживать их также без помощи тела; иначе душа, да и всякий обособленный дух, получит немного пользы от мышления. Если она совсем не помнит своих собственных мыслей, если не может откладывать их для своей пользы и не в состоянии при случае их вызывать, если не может размышлять о прошедшем и пользоваться своими прежними опытами, рассуждениями и созерцаниями, то с какой целью она мыслит? Те, кто делает из души мыслящую вещь, делают из нее, следовательно, немного более благородное существо, чем те, кого они же осуждают за признание души лишь наиболее тонкой частью материи. Знаки, написанные на пыли и сметаемые первым дуновением ветра, или отпечатки, сделанные на груде атомов или жизненных духов, все вместе — так же полезны и делают субъект столь же благородным, как и мысли души, которые пропадают во время мышления и, скрывшись раз с глаз, исчезают навсегда и не оставляют за собой никакой памяти по себе. Природа никогда не делает превосходных вещей для малой пользы или без пользы. И трудно постигнуть, как наш бесконечно мудрый творец мог создать такую удивительную способность, как силу мышления, способность, всего ближе стоящую к совершенству его собственного непостижимого существа, для такого бесплодного и бесполезного употребления в течение по крайней мере четвертой части своего здешнего времени, как постоянное мышление без воспоминания о мыслях, без всякого доброго дела для себя или других, без всякой пользы для какой-либо другой части творения. При исследовании этого мы, полагаю, не найдем, чтобы где-нибудь в целом мире движение грубой и бесчувственной материи было столь мало полезным и настолько полностью расточаемым.

16. По этой гипотезе душа должна иметь идеи, не происходящие от ощущения или рефлексии, но таких идей не видно. — Верно, что мы имеем иногда примеры восприятия во время сна и что эти мысли удерживаются в памяти. Но, насколько странны и несвязны они большей частью и как мало соответствуют совершенству и нормальному состоянию разумного существа, об этом не нужно говорить людям, знакомым со снами. Очень хотелось бы мне знать вот что: когда душа мыслит отдельно, как будто бы она была отделена от тела, действует ли она менее разумно, чем когда соединена с телом, или нет? Если ее обособленные мысли менее разумны, то эти люди должны признать, что душа обязана совершенством разумного мышления телу; если это не так, то удивительно, что наши сны по большей части так пустячны и неразумны и что душа совсем не удерживает ни одного из своих более разумных разговоров с самой собой и своих размышлений.

17. Если я мыслю, и я об этом не знаю, то никто другой не может знать этого. — Хотел бы я, чтобы те, кто так уверенно говорит нам, что душа фактически мыслит постоянно, сказали нам также, что это за идеи, которые находятся в душе ребенка раньше или как раз при соединении ее с телом, до получения каких-нибудь идей ощущением. Сновидения спящего человека, по моему мнению, целиком составлены из идей бодрствующего человека, хотя по большей части собранных вместе причудливым образом. Странно, если душа имеет свои собственные идеи, происходящие не из ощущения или из рефлексии (что необходимо, если она мыслила до получения впечатлений от тела), а при своем обособленном мышлении (обособленном настолько, что сам человек его не замечает) никогда не удерживает их в самый момент пробуждения от них и не радует человека новыми открытиями. Кто признает разумным, что душа в своем уединении, во время сна, мыслит столько-то часов и все-таки никогда не наталкивается ни на одну идею, заимствованную не от ощущения или рефлексии, а сохраняет в памяти только те идеи, которые, вызванные телом, должны быть менее естественны для духа? Странно, что ни разу за всю жизнь душа не вспоминает ни одной из своих чистых, врожденных мыслей и тех идей, которые она имела раньше, чем что-нибудь заимствовала у тела; странно, что она никогда не показывает взору бодрствующего человека других идей, кроме тех, которые имеют привкус сосуда, в который она заключена, и совершенно очевидно свидетельствуют о своем происхождении от этого соединения с телом. Если душа мыслит постоянно и, таким образом, имела идеи до соединения или до получения какой-нибудь идеи от тела, то остается предположить, что во время сна она вспоминает свои врожденные идеи и что во время того разобщения с телом, когда она мыслит самостоятельно, идеи, которые ее, по крайней мере иногда, занимают, суть те более естественные и сродные (congenial) идеи, которые она имела в себе, и не происходят от тела, или же суть ее собственные действия по отношению к ним [идеям]. Так как бодрствующий человек никогда не вспоминает их, мы должны из этой гипотезы сделать вывод что или душа вспоминает то, чего человек не вспоминает, или же что память сохраняет только те идеи, которые произошли от тела, или действия души по отношению к ним.



18. Как можно знать, что душа мыслит постоянно? Ведь если это не самоочевидное предложение, оно нуждается в доказательстве. — От людей, изрекающих с такою уверенностью, что человеческая душа, или, что одно и то же, человек, мыслит постоянно, я был бы рад услышать, как они это узнают, более того, как они вообще узнают, что сами мыслят, когда сами этого не замечают? Боюсь я, что это для них несомненно без доказательства и известно без того, чтобы заметить это. Мне кажется, что это смутное понятие, принятое в поддержку гипотезы, а не одна из тех ясных истин, которые или заставляет нас признать собственная их очевидность или которых не позволяет отрицать повседневный опыт. Вот что можно самое большее сказать про это предложение: возможно, что душа мыслит постоянно, но не постоянно удерживает мыслимое в памяти. Но так же возможно, утверждаю я, что душа мыслит не постоянно; и гораздо более вероятно, что душа иногда не мыслит, чем то, что она часто и долго мыслит и не сознает этого сейчас же после того, как мыслила.

19. Весьма неправдоподобно, чтобы человек был занят мышлением и тем не менее не помнил об этом в следующий момент. — Думать, что душа мыслит и человек этого не замечает, значит, как было сказано, делать из одного человека две личности, и всякий, кто хорошенько вдумается в речи этих людей, заподозрит, что они именно так и мыслят. Я напоминаю, что рассказывающие нам, будто душа мыслит постоянно, никогда не говорят, что человек мыслит постоянно. Но разве может душа мыслить, а человек нет? Или разве может человек мыслить и не сознавать этого? Это показалось бы лишенным смысла. Если они говорят, что «человек мыслит постоянно, но не всегда сознает это», то они так же могут сказать, что их тело протяженно, но не имеет частей. Ибо утверждение, что тело протяженно без частей, так же понятно, как то, что кто-нибудь мыслит, не сознавая и не замечая этого. Кто говорит так, может сказать с таким же основанием, если это требуется для гипотезы, что человек всегда голоден, но что он не всегда это чувствует. Между тем голод состоит именно в этом ощущении, точно так же как мышление состоит в сознании того, что мыслят. Если же они скажут, что человек всегда сознает себя мыслящим, я спрошу их, откуда они это знают? Сознание есть восприятие того, что происходит у человека в его собственном уме. Но может ли другой воспринять, что я сознаю что-нибудь, когда я сам этого не замечаю? Ничье знание здесь не может идти дальше собственного опыта. Разбудите человека от глубокого сна и спросите, о чем он в этот момент думал. Если он сам не знает ничего из того, что он думал тогда, то замечательным отгадчиком мыслей должен быть тот, кто сможет уверить его, что он мыслил. И разве не может такой человек с большим основанием уверить его, что он не спал? Это что-то выше философии. Это по меньшей мере откровение, показывающее другому в моей душе мысли, которых я сам не могу там найти. И поистине проницательным взором должны обладать те, кто может наверняка видеть, что я мыслю, когда я сам не могу этого заметить и заявляю, что не мыслю, и кто может еще видеть, что собаки и слоны не мыслят, когда эти животные дают нам всевозможные доказательства этого и разве только не говорят нам, что мыслят (1). Некоторым это может показаться поступком превыше розенкрейцеров (2), ибо легче, кажется, сделать себя невидимкою для других, чем сделать видными для себя мысли другого, которых тот сам не видит. В действительности для этого стоит только определить душу как вечно мыслящую субстанцию, и дело сделано. Но если такое определение рассчитывает на какую-нибудь убедительность, то, я думаю, оно заставит только многих людей усомниться в том, есть ли вообще у них душа, ибо они видят, что большую часть жизни проводят без мышления. Ибо никакие известные мне определения, никакие предположения какого-либо вероучения не обладают силой, достаточной для опровержения достоверного опыта. Быть может, именно притязание на знание, выходящее за пределы нашего восприятия, порождает столько бесполезных споров и столько шума в мире.

20. Наблюдения над детьми с очевидностью показывают, что нет других идей, кроме идей, получаемых из ощущения или рефлексии. — Я не вижу поэтому оснований верить, что душа мыслит прежде, чем чувства снабдят ее идеями для мышления. По мере того как идеи умножаются и удерживаются, душа посредством упражнения развивает в различных направлениях свою способность мышления, точно так же как впоследствии сочетанием этих идей, относящихся к рефлексии о своей деятельности, она увеличивает свой запас идей, равно как и увеличивает силу памяти, воображения, рассуждения и других форм мышления.

21. Кто дает себя учить только путем наблюдения и опыта и не делает из своих гипотез законов природы, найдет в новорожденном немного признаков души, привыкшей много мыслить, и гораздо меньше признаков какого бы то ни было рассуждения вообще. И трудно представить себе, чтобы разумная душа могла так много мыслить и совсем не рассуждать. Кто обратит внимание на то, что новорожденные дети проводят большую часть времени во сне и бодрствуют редко, только когда голод заставляет их просить груди или какая-нибудь боль (самое тягостное из всех ощущений), или какое-нибудь другое сильное действие на тело заставит душу воспринимать и заниматься этим, кто, повторяю я, обратит на это внимание, будет, быть может, думать не без основания, что состояние плода в чреве матери немногим отличается от жизни растения: большую часть своего времени он проводит без восприятия и мышления, только и делает, что спит в таком месте, где не имеет нужды искать пищи; где он окружен жидкостью всегда одинаковой приятности и почти одинакового состава; где глаза не имеют света, а уши настолько закрыты, что мало восприимчивы к звукам, и где мало или совсем нет многообразия и смены объектов, чтобы привести в движение чувства.

22. Следите за ребенком с его рождения и наблюдайте за производимыми временем изменениями, и вы увидите, как благодаря чувствам душа все более и более обогащается идеями, все более и более пробуждается, мыслит тем усиленнее, чем больше у нее материала для мышления. С течением времени он начинает познавать объекты, которые, как наиболее знакомые ему, оставили прочные впечатления. Так, он начинает узнавать людей, с которыми встречается повседневно и отличает их от чужих. Это примеры и результаты того, как он начинает удерживать и различать доставляемые чувствами идеи. Так, можем мы заметить, каким образом душа постепенно делает успехи в этом и переходит к упражнению способностей расширения, сочетания и абстрагирования своих идей, рассуждения о них и размышления обо всем этом. Позже у меня будет случай подробнее говорить об этом.

23. Если спросят, когда же человек начинает иметь идеи, то верный ответ, на мой взгляд, будет: «Когда он впервые получает ощущение». Так как в душе не бывает признака идей до доставления их чувствами, то я понимаю, что идеи в разуме одновременны с ощущением, т. е. с таким впечатлением или движением в какой-нибудь части нашего тела, которое производит в разуме некоторое восприятие. Этими-то впечатлениями, произведенными на наши чувства внешними объектами, впервые, кажется, занимается душа в деятельности, называемой нами «восприятием, воспоминанием, размышлением, рассуждением» и т. д.

24. Источник всего нашего знания. — Со временем душа начинает размышлять о своей деятельности в отношении приобретенных от ощущения идей и таким образом обогащает себя новым рядом идей, который я называю «идеями рефлексии». Вот эти-то впечатления, произведенные на наши чувства внешними объектами, находящимися вне души, и собственная деятельность души, которая вытекает из внутренних, свойственных самой душе сил и при размышлении души также становится объектом ее созерцания, и являются источником всего нашего знания. Таким образом, первая способность человеческого ума состоит в том, что душа может воспринимать впечатления, произведенные на нее или внешними объектами через посредство чувств, или ее собственной деятельностью, когда она о ней размышляет. Вот первый шаг к открытию чего бы то ни было и фундамент, на котором строятся все понятия, какие когда-либо имеет человек на этом свете естественным образом. Все те высокие мысли, которые воспаряют превыше облаков и достигают самих небес, берут свое начало и основание здесь. Какими бы возвышенными ни казались отвлеченные спекуляции, которым предается ум, он не подвигается ни на йоту далее тех идей, которые предлагает его созерцанию чувство или рефлексия.

25. При восприятии простых идей разум по большей части пассивен. — В этой части разум просто пассивен: не в его власти иметь или не иметь эти начатки и как бы материалы знания. Ибо, хотим ли мы или нет, объекты наших чувств большей частью навязывают нашей душе свои особые идеи, а деятельность нашей души не позволяет нам не иметь хотя бы некоторого смутного представления о них. Никто не может совсем не знать того, что он делает, когда мыслит. Разум так же мало волен не принимать эти простые идеи, когда они представляются душе, изменить их, когда они запечатлелись, вычеркнуть их и сам создать новые, как мало может зеркало не принимать, изменить или стирать образы или идеи, которые вызывают в нем поставленные перед ним предметы. Когда окружающие нас тела различным образом действуют на наши органы, ум вынужден получать впечатления и не может избежать восприятия связанных с ними идей.

Глава вторая


следующая страница >>


izumzum.ru