Казачество и народы России: пути сотрудничества и службы России: материалы заочной научно-практической конференции. Краснодар, 2008. - polpoz.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
В Международной научно-практической заочной конференции «Модернизация... 1 41.9kb.
Такие презентации пройдут на 2-й Межведомственной научно-практической... 1 26.14kb.
Материалы международной научно-практической конференции. Екатеринбург... 20 7493.64kb.
Сборник трудов IX научно-практической конференции 42 6924.14kb.
Фундаментальные и прикладные исследования: Труды III международной... 1 125.78kb.
Отчет о работе научно-практической конференции «Рубежи филологии» 1 29.78kb.
Программа международной научно-практической конференции 1 244.66kb.
Феринские чтения. Материалы научно-практической конференции, посвященной... 1 56.47kb.
2. 1 Научно-практическая конференция проводится в рамках подготовки... 1 36.4kb.
В первую очередь следует рассказать о нашем отношении к другим религиям... 1 234.8kb.
Информируют о проведении Восьмой международной научно-практической... 1 39.23kb.
Основная задача ОАО «автоваз» создание, производство и послепродажное... 1 108.75kb.
1. На доске выписаны n последовательных натуральных чисел 1 46.11kb.

Казачество и народы России: пути сотрудничества и службы России: материалы заочной - страница №1/1

Казачество и народы России: пути сотрудничества и службы России: материалы заочной научно-практической конференции. Краснодар, 2008. С. 111 – 123.
Мальцев В. Н.
Создание горских иррегулярных частей Северном Кавказе и в Дагестане на завершающем этапе Кавказской войны: политические, военные и социальные аспекты
Распространение на горское население Северного Кавказа и Дагестана имперских институтов являлось одной из самых сложных проблем, перед которой оказались российские власти в последние годы Кавказской войны. Несмотря на то, что Северный Кавказ и Дагестан в российской системе управления считались отдельными областями, проблемы их интеграции в имперское пространство оказались близкими. Прежде всего это касалось «театра» Кавказской войны», который «располагался в определённых районах Чечни, Дагестана и Черкесии»i. В условиях ещё незавершившихся во второй половине 50-х – начале 60-х гг. XIX в. военных действий в этих районах Кавказа российские государственные структуры в них или отсутствовали, или только создавались. В то же время интенсивное вовлечение горских местностей в систему российской государственности заставило власти обратиться к поискам приемлемых способов приобщения местного населения к российской инокультурной среде в целом, включая знакомство со структурными особенностями государственного устройства.

При незрелости механизмов распространения и закрепления системы российских государственных отношений и отсутствии гражданских институтов основная роль в отношениях с населением переходила к институту армии. В течение многих десятилетий российско-северокавказские контакты осуществлялись посредством действий и различных мер так или иначе связанных с военной средой империи. Российская военная экспансия способствовала тому, что горское население по мере его вхождения в состав империи оказывалось в своеобразной военизированной по характеру отношений и установок среде. Необходимо подчеркнуть, что такая среда не обязательно предполагала военное противоборство сторон. Но именно она (эта среда) создавала практически единственную возможность поддержания и развития обоюдных отношений, т.е. отношений имперской России с каждым из народов Северного Кавказа и Дагестана. Для пояснения этой мысли отметим, что, например, в выстраивавшейся там системе управления центральное место отводилось представителям военной администрации.

Поэтому совершенно закономерно, что в переходный от войны к миру период армия, с учётом её роли на Кавказе, стала тем институтом, посредством которого правительством решались важнейшие задачи социально-политической адаптации местного населения к российским реалиям. Вполне логично, что привлечением местных выходцев в кавказские по национальному составу части власти пытались решить новые военно-политические задачи, возникшие перед ними на завершающем этапе Кавказской войны и переходе к мирному развитию края. Российская правительственная политика в этом вопросе строилась на том, что военное дело, хорошо знакомое и любимое горцами, должно было способствовать появлению среди горцев социальной группы с прочными пророссийскими настроениями и интересами. На этом, однако, значение интереса к горским формированиям не ограничивалась: их существование в рамках российской военно-политической системы мыслилось и как одна из наиболее доступных для того времени форм социальной адаптации значительной части местного населения к российским условиям.

В первой половине XIX в. местные милиции и ополчения существовали на всём Кавказеii [2], но их создание и применение на Северном Кавказе и в Дагестане имело свои особенности по сравнению с закавказскими районами. Если в Закавказье грузинские, армянские и «татарские» милиции и действовали совместно с русским войсками, главным образом, против внешних противников, то на Северном Кавказе и в Дагестане ситуация была иной. В этих областях создание горских милиций происходило в годы Кавказской войны, и, соответственно, командование применяло их как для участия в экспедициях совместно с армейскими и казачьими частями, так и для поддержания внутреннего порядка среди единоплеменников и единоверцев. Такие условия не способствовали расширению кавказских иррегулярных войск. Только во второй половине XIX в. появились более широкие возможности их развития.

Несомненно, что наличие горских иррегулярных частей имело не только военное, сколько политическое значение, создавая фактом своего существования один из самых прочных рычагов для закрепления российской власти на Кавказе. Во – первых, сама возможность формирования таких частей наглядно демонстрировала, что изначально не существовало единой антироссийской позиции среди северокавказских и дагестанских народов и их элит. Во – вторых, такие части стали показателем постепенно укреплявшейся, пусть и медленно, пророссийской ориентации среди горцев. В – третьих, из числа людей, служивших в таких частях, а также прикомандированными к армейским и казачьим полкам и направлявшимся на службу в императорский конвой, готовились новые, ориентированные на Россию, управленческие кадры для высших и низовых звеньев военной и гражданской кавказской администрации. В четвёртых, служба в иррегулярных войсках или милициях представляла возможность первоначального знакомства горских мужчин с элементами российской культуры в самом широком её понимании: от основ военного дела до знания русского языка и особенностей русского быта. Доказательством обоснованности такой политики правительства по привлечению горцев в иррегулярные формирования служит и такой факт, что до настоящего времени во многих кавказских семьях сохраняются самые позитивные воспоминания о российской военной и иррегулярной службе их предков в XIX – начале XX вв.

Первым иррегулярным кавказским подразделением, сформированным на Северном Кавказе, стал скомплектованный в 1842 г. при Анапской крепости Горский полуэскадрон.. Опыт создания и применения в военной обстановке Анапского Горского полуэскадрона оказался настолько удачным, что уже в 1852 г. кавказский наместник и командующий Отдельным Кавказским корпусом М.С. Воронцов имел намерение преобразовать его в Закубанский Горский эскадрон, но в тот период реализации этого проекта помешала Крымская война. В дальнейшем А.И Барятинский вернулся к идее своего предшественника и также поставил вопрос о расширении Анапского Горского полуэскадрона до эскадронного состава, предложив первоначально изменить его название на «Черноморский конно-иррегулярный эскадрон», а позже, после образования Кубанской области, утвердил за ним наименование «Кубанский конно-иррегулярный эскадрон». А.И Барятинский имел и более широкие планы развития горских частей, полагая, что «со временем будет полезно будет сформировать в Кубанской области ещё 4 эскадрона, и вместе с Анапским и Лабинским, образовать из них полк под названием Кубанского иррегулярного»iii [3]. Необходимость создания обоих подразделений главнокомандующий Кавказской армией мотивировал тем, что «вместе с формированием этих частей представляется возможность отпустить бессменно два Донских полка, находящихся в Терской области, и отменить сбор временных там милиций…»iv [4], при этом денежные средства, предназначавшиеся казакам, в сумме 193 756 руб. передавались на содержание горских всадников.

Такая же политика проводилась А.И. Барятинским и в Дагестане, где он в условиях затухания военных действий на Восточном Кавказе после пленения Шамиля, намеревался передать часть функций, которые выполняли регулярные войска иррегулярным кавказским по составу частям. Там в конце 1851 г. был образован Дагестанский конно-иррегулярный полк. А.И. Барятинский исходил из того, что после проведения в нём «требующихся …улучшений» и одновременного создания Дагестанской постоянной милиции открывалась возможность вывода из области одного Донского казачьего полка и другого – с Лезгинской кордонной линии. Немаловажным аргументом для реализации этой цели являлось сокращение содержания войск: пребывание двух Донских полков в Дагестане обходилось казне в 563 391 руб. в год, тогда как затраты на оба указанных дагестанских формирования «в улучшенном виде» должны были сократиться до 289 544 рубv.[5]

Позиция А.И. Барятинского получила поддержку в Петербурге. В представленном по этому вопросу в Кавказский комитет мнении Военного Совета Военного министерства был сделан вывод о том, что прежний «опыт существования … Анапского горского полуэскадрона, сформированного из Натухайцев, Шапсугов и Абадзехов», а также «Дагестанского конно-иррегулярного полка, составленного из выходцев аварского племени, достаточно показал всю пользу, которую могут приносить постоянные туземные войска на Кавказе и превосходство их не только над временными туземными милициями…, но даже и над прибывающими на Кавказ Донскими казачьими полками, остающимися недолго, непривычными к климату и в начале совершенно не знакомыми ни с краем, ни с народом, ни с характером тамошней службы»vi[6].

К 60-м гг. XIX в политическая роль временных горских милиций, находившихся под российским командованием и использовавшихся в борьбе с мюридами, была исчерпана. В условиях постепенного завершения военных действий военным как на Кавказе, так и в Петербурге становилось очевидно, что сохранение горских милиций в прежнем виде отвлекает «поочерёдно большинство населения от мирных занятий», «поддерживает привычку к оружию и препятствует развитию гражданственности в целых массах туземного населения»vii[7]. Замена их компактными постоянными горскими формированиями виделась правительству наилучшим решением вопроса.

Кроме военной составляющей российскими властями учитывался и социально-политический аспект привлечения горцев Кавказа к несению службы. Военный Совет рассматривал «учреждение» новых горских формирований – Терского конно-иррегулярного полка и Лабинского конно-иррегулярного эскадрона – «весьма полезным…для покорных племен азиатских, потому что им предоставляются занятия сообразные с их наклонностями и средства к мирной и благоустроенной жизни»viii[8].

Проблемы, побудившие правительство пойти на формирование северокавказских частей наиболее полно были сформулированы в «Записке» Военного министра в Кавказский комитет от 12 июня 1860 г. Одна из первостепенных задач виделась в адаптации мужского горского населения к новым условиям их нахождения в рамках Российской империи. В «Записке» обращалось внимание на то, что «в среде туземного населения, особенно покорившегося недавно», существует «многочисленный класс людей, занимавшихся до сих пор исключительно войною». Позиция Военного министерства, выраженная в документе, состояла в том, что таким людям необходимо «найти …занятия, сообразные с их наклонностями», а именно, дать возможность «поступить по добровольному желанию, охотниками» на службу в иррегулярные войска. Политические задачи, которые решали власти созданием таких условий, состояли в том, чтобы «воинственных горцев» сделать «не только безвредными обществу», но направить их энергию «на пользу правительству, как для войны, приобретя в них отважных людей, замечательных по удальству и ловкому наездничеству, так и в мирном быту, в котором они будут служить пособием местным властям для поддержания общественного порядка»ix[9].

Ещё одно исходное положение, выдвигавшееся Военным министерством, состояло в том, что в условиях новой военно-политической ситуации, горские «постоянные части, в обыкновенное время содержимые в крае в известной, указываемой политическими соображениями численной соразмерности с прочими туземными войсками»x[10], должны были со временем расширить свои функции. Предполагалось, что местные иррегулярные войска окажутся «для внутренней службы в крае [на Кавказе.- В.М.] во многих отношениях несравненно полезнее», чем временные милиции кавказских народов, и даже чем направлявшиеся на Кавказ Донские казачьи полки «остающиеся там недолго, непривычные к климату и вначале совершенно незнакомые ни с краем, ни с характером тамошней службы»xi[11]. Военный министр обращал внимание на перспективу того, что в дальнейшем «постоянные части туземных иррегулярных войск» могут «послужить …кадрами для образования новых частей их охотников туземных племён».xii[12]

Эти идеи получили развитие в «Записке» Военного министра от 18 декабря 1860 г. на имя секретаря Кавказского комитета В.П. Буткова, в которой обращалось внимание на то, что увеличение числа горцев на службе в милициях «в политическом отношении … даёт возможность вступать к нам на службу большему числу молодых людей воинственных племён береговой линии», что «может послужить к сближению как их, так и родственников их с нами, и таким образом способствовать к утверждению нашего влияния над тамошними племенами»xiii[13]. На такое решение Военного министерства, несомненно, повлияли подходы А.И. Барятинского, настаивавшего на том, что при формировании местных кавказских частей «забота о соблюдении экономии казны должна по необходимости уступить место … и соображениям политическим». Его позиция состояла в том, что «служба в постоянных туземных войсках доставляя обеспеченное содержание, привлечёт из среды жителей всех привыкших к боевому поприщу или тревожимых военными наклонностями людей, таким образом, эта действительная сила и опаснейший для нас в смысле сохранения порядка и общественного спокойствия класс населения будет привязан к Правительству личными материальными интересами»xiv[14].

30 октября 1860 г. Александром II были утверждены «Положения» о Терском конно-иррегулярном полке и Лабинском конно-иррегулярном эскадроне. Основу первого составило «Положение Дагестанского конно-иррегулярного полка», а второго – «Положение Анапского горского полуэскадрона». Последнее было взято за образец и для «Положения о Кубанском конно-иррегулярном эскадроне», подписанном императором несколько позднее (18апреля 1861 г.) По «Положениям», все три подразделения (Терский конно-иррегулярный полк, Лабинский и Кубанский конно-иррегулярные эскадроны) создавались с целью «охранения общественного спокойствия и безопасности» в своих областях «и для военных действий в составе отрядов как на Кавказе, так и во внешних войнах»xv[15].

Терский конно-иррегулярный полк состоял из трёх дивизионов, каждый двухсотенного состава: Осетинского, Чеченского и Кумыкского, комплектовавшихся из жителей соответствующих районов Терской области. В Чеченский и Кумыкский дивизионы имели право поступать горцы, проживавшие в «долинах обоих Аргунов, также Ичкеринцы, Ауховцы и Салатовцы»xvi[16]. Особое внимание уделялось подбору офицерского состава полка. «Положением» определялось, что «…офицеры по штату в полку положенные, избираются из туземцев Терской области, дослужившихся до офицерских чинов и отличающихся усердием в службе, испытанных преданностью Правительству и отличною храбростью в военных действиях», в большинстве своём из тех, которые «получили воспитание в Русских учебных заведениях или находились до этого в регулярных войсках»xvii[17]. При создании горских частей российские власти не делали их закрытыми моноэтничными образованиями. В этом крылась одна из причин того, что разрешалось переводить «в небольшом числе в полк и таких офицеров войск регулярных и казачьих, которые не происходят из туземцев Терской области…».xviii[18] Прикомандировывались к полку и простые казаки. В каждой сотне Терского конно-иррегулярного полка «для ведения письменной отчётности» полагалось иметь умеющего читать и писать по-русски «штатного урядника из туземцев», но при неимении таковых дозволялось принимать на службу «добровольно желающих занять эту должность урядника или приказного казачьего (из числа льготных)», а в случае, если добровольцев не находилось, командующему войсками Терской области разрешалось прикомандировывать «к сотням полка потребное число казачьих урядников или приказных, состоящих на очередной службе»xix[19]. В Кубанский эскадрон писари также назначались «из кубанского или Терского казачьих войск»xx[20]. Из армейских и казачьих частей на службу в Терский конно-иррегулярный полк направлялись фельдшеры, писари и трубачи. В Дагестанском полку такого порядка установлено не было, но по штату в нём полагалось иметь четырёх писарей «из солдатских детей».

Власти дифференцированно подходили к принципам формирования полка. Для укрепления его монолитности, а также политической устойчивости и дисциплины всадников, «кабардинским князьям и первостепенным узденям, а равно и жителям присоединённых к Терской области покорённых обществ Дагестана», дозволялось «поступать на службу во все три дивизиона…»xxi[21]. Опора на кабардинцев, делалась потому, что они, в глазах российской администрации, «более других» оказали «успехи в гражданском быту»[22]xxii, т.е. раньше, чем соседние с ними народы, адаптировались к установленной российскими властями системе административно-правового управления. Возможно по этим же причинам с целью предотвращения межкофессиональных конфликтов мнением Военного Совета в осетинском дивизионе было признано логичным «начальниками над осетинами назначать офицеров христианского вероисповедания»xxiii[23], а не мусульман.

Лабинский и Кубанский конно-иррегулярные эскадроны формировались в составе двух полуэскадронов, Личным составом оба эскадрона комплектовались в пределах одной области: только первый пополнялся «охотниками из жителей покорных туземных племён, обитающих за Лабою и Кубанью, а также и из вышедших к нам Горцев непокорных племён…»xxiv[24], а второй – «охотниками из обитающих за Кубанью покорных туземных племён» и «также выходцами из непокорных ещё обществ Кубанской области»xxv[25]. Поэтому было установлено, что в Лабинский конно-иррегулярный эскадрон «по преимуществу … поступают жители восточной части Закубанского Края», а «из западной части его комплектуется предпочтительно Кубанский эскадрон»xxvi[26].

В Лабинском округе на Правом крыле Кавказской линии вместо имевшихся трёх сотен горской милиции создавался Лабинский конно-иррегулярный эскадрон. Обращает на себя внимание тот факт, что военные власти набирали всадников «из охотников как покорных, так и враждебных нам племён». Командование исходило из того, что «учреждение Лабинского эскадрона может привлечь на службу туда, как в Анапский горский полуэскадрон, лучших неприятельских всадников»xxvii[27].

В Кубанский конно-иррегулярный эскадрон «урядниками и рядовыми всадниками» зачислялись «по добровольному желанию исключительно туземцы вышеупомянутых [закубанских. – В.М.] племён, при этом командующему войсками Кубанской области предоставлялось право «прикомандировывать к эскадрону желающих Горцев сверхштатно, на правилах, существующих для Донских полков на Кавказе», с тем, что бы такие всадники зачислялись «в штатное число чинов эскадрона по мере открытия вакансий»xxviii[28]. Рядовые всадники и векели (урядники) в Дагестанский конно-иррегулярный полк назначались «преимущественно из выходцев Аварского племени»xxix[29]. К офицерскому составу горских иррегулярных частей предъявлялись вполне определённые и повышенные требования. По «Положению о Дагестанском конно-иррегулярного полку» от 16 декабря 1851 г., офицеры в нём назначались в основном «из лиц, Аварского племени, вышедших из непокорного Дагестана и дослужившихся до офицерских чинов в милициях и в полку, отличающихся усердием, испытанною преданностью правительству и личною храбростию в военных действиях»xxx[30]. Прохождение службы в кавказских иррегулярных частях приравнивалось к армейской. Так, офицеры Дагестанского конно-иррегулярного полка «в отношении прав на получение пенсий и других преимуществ» имели те же права, что и в регулярных войсках, и в другие части они принимались «на общем положении об офицерах, производимых в чины за службу в милициях»xxxi[31]. В «Положении о Кубанском конно-иррегулярном эскадроне» уточнялось, что «при переходе [из эскадрона. – В.М.] в регулярные войска те из офицеров , которые поступили в эскадрон не из означенных войск, принимаются на общем положении об офицерах, производимых в чины за службу в милициях»xxxii[32]. Этот принцип распространялся на всадников и урядников. Этим же документом определялось, что «при переходе нижних чинов [Кубанского эскадрона. – В.М.] в регулярные войска» их служба в этом подразделении является «действительною для всех преимуществ», в том числе и «для производства в офицеры, которого чины эти могут быть удостоиваемы…»xxxiii[33]. На общих основаниях иррегулярные части получали медицинское обслуживание: «как офицеры, так и нижние чины» направлялись «в лазареты других войск и военные госпитали на тех же правилах, как и чины регулярных войск»xxxiv[34].

Высочайшим повелением от 15 апреля 1852 г. вводилось прикомандирование горцев к донским полкам, находившимся в Закавказье. Но уже вскоре высочайшим повелением от 28 апреля 1855 г. все данные правила были распространены на горцев, прикомандировывавшимся к Донским казачьим полкам, находившимся на Кавказской линии, с 27 октября 1856 г. решением Александра II под действие обоих документов попали и закубанские армяне. В этих полках всадники несли такую же службу как и казаки, но с некоторыми отличиями, суть которых состояла в запрещении насильственной унификации горцев и казаков по порядку прохождения службы. На горских всадников не распространялись обязательные для казаков конные и пешие учения. Вместо них кавказцы занимались «джигитовкой и наездничеством по своему обычаю»xxxv[35]. Во время пребывания в казачьих полках горцы сохраняли все свои сословные титулы и связанные с ними права, они носили свою национальную одежду, имели собственную лошадь и вооружение. Но то же время по его желанию всаднику не возбранялось ношение донской казачьей формы. На время прикомандирования к Донским полкам горцы поступали на полное государственное обеспечение и получали такое же содержание, как и казаки.

На горцев распространялись положения о наградах, и они на общих основаниях представлялись к медалям за отличия в делах. Те из прикомандированных всадников, которые знали русский язык и освоили казачью службу, могли быть произведены в урядники или офицеры, но при одном важном условии: «не иначе, как по приобретении этого права личными заслугами»xxxvi[36].

Создание горских иррегулярных частей можно рассматривать как один из шагов в проведении интеграционной политики правительства на Северном Кавказе и в Дагестане в середине XIX в., не утратившего своего значения и в последующие годы. Передавая часть функций по обеспечению безопасности в крае местным горским формированиям, правительство тем самым расставляло новые акценты в политике, проводившейся им в районах выходивших из Кавказской войны.


Примечания:



i 1. Дегоев В.В. Кавказ в составе России: формирование имперской идентичности (первая половина XIXвека) // Кавказский сборник. М., 2004. Т. 1 (33). С. 44.

ii2 2.. См.: Шевяков Т. Гвардейцы с Кавказа // Родина. 2000. №. 1-2. С. 152.

iii 3. .Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 1268. Оп. 10. Д. 276. Л. 16.

iv 4. Там же. Л. 15.

v 5.См.: Там же Л. 17.

vi 6.РГИА. Ф. 1268. Оп. 10. Д. 190. Л. 14.

vii 7.Там же. Д. 190. Л. 5.

viii 8. Там же. Л.17 об. – 18.

ix 9.Там же. Л. 2.

x 10.Там же. Л. 3.

xi 11.Там же. Л. 4.

xii 12.Там же. Л. 2.

xiii 13. РГИА. Ф. 1268. Оп. 10. Д. 276. Л. 3.

xiv 14. Там же. Л. 8.

xv 15. Там же. Д. 190. Лл. 205, 225; Д. 276. Л. 83.

xvi 16. Там же. Д.190. Л. 6.

xvii 17. Там же. Л. 206.

xviii 18. Там же. Л. 207.

xix 19. Там же. Л. 207 об. – 208.

xx 20.Там же. Д. 276. Л. 84.

xxi 21. Там же. Д. 190. Л. 206.

xxii 22. Там же. Л. 6.

xxiii 23. Там же. Л. 19.

xxiv 24. Там же. Л. 225.

xxv 25. Там же. Д. 276. Л. 83.

xxvi 26. Там же.

xxvii 27. Там же. Л. 190. Л. 8.

xxviii 28. Там же. Д. 276. Л. 84.

xxix 29. Там же. Л. 36.

xxx 30. Там же. Л. 32.

xxxi 31. Там же. Л. 89.

xxxii 32. Там же. Д. 276. Л. 90.

xxxiii 33. Там же.

xxxiv 34. Там же. Л. 87.

xxxv 35. Там же. Д. 190. Л. 153.

xxxvi 36. Там же.