Искусство экономики и/или прикладная экономика: методологический анализ - polpoz.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Конкурс на включение в кадровый резерв для замещения должности заведующий 1 54.62kb.
Жизненный путь святого Бернара, или проект перехода от Темных веков... 1 417.56kb.
Рабочая программа для студентов направления 080100. 62 «Экономика»... 1 416.08kb.
Теоретико-методологический подход к исследованию этнической идентичности... 1 174.67kb.
Программа вступительного экзамена в аспирантуру по специальностям 08. 1 170.25kb.
Конвенция устанавливает, что 1 68.44kb.
Тема Структура национальной экономики: сферы, сектора, комплексы... 3 762.57kb.
Учебно-методический комплекс дисциплины рекомендован к утверждению... 5 1323.12kb.
Рабочая программа дисциплины гендерные исследования для направления... 1 81.33kb.
Математизация науки. “Чистая” и “прикладная” математика. Основные... 3 911.51kb.
Профессиональные компетенции бакалавра по направлению «Экономика»... 1 51.45kb.
Программа дисциплины иностранный язык (английский) для направления... 4 910.72kb.
1. На доске выписаны n последовательных натуральных чисел 1 46.11kb.

Искусство экономики и/или прикладная экономика: методологический анализ - страница №1/4








Глава 1
ИСКУССТВО ЭКОНОМИКИ И/ИЛИ

ПРИКЛАДНАЯ ЭКОНОМИКА:
МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ


  1. ПРИКЛАДНАЯ ЭКОНОМИКА: К ИСТОРИИ ВОПРОСА

Выражения «практическое применение экономической теории», «прикладное экономическое знание», или просто «прикладная экономика» могут иметь разный смысл, в зависимости от того, что подразумевается под экономической теорией. С развитием экономической науки характер теоретического знания и его взаимоотношения с практикой заметно менялись.

На первых этапах развития экономической науки понятие теории ассоциировалось с постижением сущности явлений, т.е. способностью науки проникать за внешнее многообразие и изменчивость эмпирического мира и «видеть» его неизменную природу и законосообразность. Все, что не сводилось к теории, воспринималось как результат действия более или менее случайных факторов. Такие явления не считались достойным предметом науки. Так, в период научного лидерства классической политэкономии вне теоретического ядра науки оставалось все, что отклоняло экономику от траектории равномерного и сбалансированного роста. Теория, например, признавала «закон рынков сбыта» Ж-Б. Сэя, несмотря на то, что он был несовместим с эмпирически наблюдавшимися общими кризисами перепроизводства. Подобные кризисы считались случайными отклонениями от нормы и, соответственно, предметом заботы скорее специалистов-практиков, чем теоретиков.

Аналогично расценивались первые опыты осмысления механизма денежных кризисов, связанные, в частности, с именем Г. Торнтон1. Фактически речь шла о попытке описать процессы, характеризующие неравновесную экономику. Оценка главного сочинения Г. Торнтона, высказанная в середине ХIХ в. Д.С. Миллем - тогдашним лидером классической школы, весьма показательна. «Эта работа, изданная в 1802 г., - писал Милль - даже сейчас (1848 г.) является самым лучшим из известных мне исследований на английском языке, посвященных способам предоставления и получения кредита в торговле»2. Значение работы Торнтона здесь явно сведено к разработке конкретного практического вопроса - о вкладе в экономическую теорию нет даже намека. Узость понимания теории, лежащая в основе характеристики Милля, стала очевидной лишь ретроспективно, после кейнсианской революции, когда макроэкономика краткосрочных (конъюнктурных) процессов утвердилась в качестве необходимого раздела экономической теории. Тогда же созрели условия для переоценки места идей Торнтона в истории экономической теории, что и было сделано в работах крупнейших теоретиков ХХ в3. Приведенный пример расширения тематического поля экономической теории - частный случай общенаучной тенденции.

Исследования в области философии науки выявили ряд крупных этапов в эволюции науки4, на каждом из которых отношения теории и практики претерпевали существенные изменения. Классический тип научной рациональности (XVII-XIX вв.) внушал веру в способность универсальных научных методов постигать простые истины, лежащие в основе мироздания. Знание таких истин давало практике, в лучшем случае, общие ориентиры. Подобная модель взаимосвязи теории и практики характерна и для экономической науки периода господства классической политэкономии: теоретики стремились открывать экономические законы, практики учились их «использовать».



1.1. Экономика как наука и как искусство

Концептуальным воплощением выше указанной установки стало разделение политической экономии на «науку» и «искусство». Намеченное еще И. Бентамом и Н. Сениором, это разграничение было развито Д.С. Миллем в его известном методологическом очерке – первой в истории экономической науки целенаправленной попытке определить ее предмет и метод. Наряду с наукой как «собранием истин», Милль выделил искусство как «набор правил поведения, руководство к действию»5.

Исторически экономика как искусство предшествовала экономике как науке. Еще во времена А. Смита политическая экономия понималась именно как искусство, что зафиксировано и в его собственном определении из Введения к IV книге “Богатства народов:

Политическая экономия, рассматриваемая как отрасль знания, необходимая государственному деятелю или законодателю, ставит себе две различные задачи: во-первых, обеспечить народу обильный доход или средства существования или, точнее, обеспечить ему возможность добывать себе такой доход или средства существования; во-вторых, доставлять государству или обществу доход, достаточный для общественных потребностей. Она ставит себе целью обогащение, как народа, так и государя”6.

В эпоху Д.С. Милля теоретизация экономики как отрасли знания прошла только свой первый этап. Под политико-экономической наукой Милль подразумевал рикардианскую теорию. Он квалифицировал ее как «абстрактную», ее единственно возможным методом называл «абстрактную спекуляцию», а наилучшим результатом – «абстрактную истину». Абстрактность политической экономии как науки проистекала из того, что в сферу своего анализа она вовлекала только главные причины хозяйственного поведения людей, абстрагируясь от прочих, дестабилизирующих (disturbing, в терминах Милля) причин. Соответственно, он понимал, что для решения практических проблем полученных таким путем истин недостаточно. Отсюда и потребность в искусстве политической экономии: «Когда речь идет о применении принципов Политической Экономии в конкретном случае, необходимо принимать во внимание все индивидуальные обстоятельства этого случая»7. В «Системе логики» Милль предложил целый механизм взаимодействия науки и искусства:

«Искусство ставит цель, которой нужно достичь, определяет эту цель и передает ее науке. Наука ее принимает, рассматривает ее, как явление или факт, подлежащий изучению, а затем, разобрав причины и условия этого явления, отсылает его обратно искусству с теоремою относительно того сочетания обстоятельств и - в зависимости от того, находятся ли какие-либо из них в человеческой власти или нет - объявляет цель достижимой или недостижимой. Таким образом, искусство дает одну первоначальную, большую посылку, утверждающую, что достижение данной цели желательно. Наука предлагает искусству положение (полученное при помощи ряда индукций и дедукций), что совершение известных действий поведет к достижению поставленной цели. Из этих посылок искусство заключает, что совершение таких действий желательно; а раз оно находит их и возможными, оно превращает теорему в правило или предписание»8.

При этом Милль подчеркивал, что с подобным взаимодействием никакая отдельная наука не справится: «...хотя необходимым основанием любого искусства служит наука, отсюда не следует, что всякий вид искусства согласуется с одной конкретной наукой. Предпосылкой каждого искусства служит не одна из наук, а наука в целом или, по крайней мере, ряд отдельных наук»9. В более жесткой форме ту же мысль выражал один из лидеров последнего поколения британских классиков Джон Кэрнс. Политическую экономию он называл «гипотетической наукой», нейтральной в ценностном отношении и поэтому вообще не предназначенной давать практические рекомендации:



«...Найдется мало практических проблем, - указывал Кэрнс, - в которых не представлены иные аспекты, кроме чисто экономических - политические, моральные, образовательные, художественные, - влияние которых может быть столь весомым, чтобы отклонить чашу весов от чисто экономических решений. По поводу относительной значимости такого рода противоречивых соображений Политическая Экономия не предлагает какого-либо мнения или суждения, оставаясь нейтральной между противоборствующими социальными схемами»10.

Разграничение науки (фактически – абстрактной теории) и искусства политической экономии было важным ходом в полемике вокруг тогдашней ортодоксальной политико-экономической теории. Одна из главных претензий в адрес теории Рикардо состояла в том, что достаточно абстрактные положения этой теории служили основанием весьма конкретных, претендующих на универсальность экономико-политических выводов. В 1830-е гг. эта проблема обсуждалась в рамках классической школы (Р. Джонс, Т. Мальтус), а в середине XIX в. – стимулировала формирование исторической школы, бросившей вызов классической политэкономии в целом как эталону экономической науки. Отделяя науку от ее практического применения, Д.С. Милль и Кэрнс явно пытались отвести критику от теоретического ядра рикардианства, пусть и ценой ослабления позиций в дискуссиях по вопросам экономической политики.

Однако такого оборонительного маневра оказалось не достаточно, и последняя четверть XIX в. стала периодом первого крупного кризиса в истории экономической науки. Его явственным выражением был знаменитый «спор о методе». Вопреки распространенному мнению, в центре этого спора находился именно вопрос о взаимоотношении теории и практики, а вовсе не банальная полемика об индукции и дедукции.

Часть критиков классической школы исходила из того, что политическая экономия – это наука, призванная определять путь социально-экономического развития страны, и потому она должна генерировать знание, соединяющее в себе объективное и нормативное начала. Так, К. Книс писал о политэкономии как «теории, которая делает предметом своего исследования... жизнь народов, где всякая частица будущего тесно спаяна со всем прошлым» и потому «не может ограничиться простым фотографическим воспроизведением того, что было, и того, что есть. Исследуя жизнь в ее движении, подобная теория, наряду с вопросом “откуда”, должна также поставить вопрос “куда”...»11.

Большинство участников «спора о методах» приняли идею Д.С. Милля о неоднородности экономических знаний, в частности наличии среди них как научных знаний о сущем, так и практических знаний-рецептов. Поэтому основные разногласия сконцентрировались вокруг вопросов о характере и соотношении разных видов знания, их значении для практики.

Лидер немецкой исторической школы Г. Шмоллер выделял два пути экономического познания: синтетический и аналитический, отмечая сильные и слабые стороны каждого и настаивая на их сочетании. По критерию объективности и надежности знания, Шмоллер признавал приоритет аналитического пути:



«разлагая явления на мелкие и мельчайшие составные части, он /человеческий разум/ наблюдает последние, описывает, называет, классифицирует, приходит с помощью индукции и дедукции к объяснению причин, из которых проистекает каждое явление. Результаты этого методического, эмпирического изучения отдельных явлений получаются одинаковыми для каждого исследователя, раз он употребляет правильные приемы изучения; здесь не существует уже никаких сомнений и колебаний»12.

Более того, он признавал, что «телеологический и синтетический путь познания и истолкования» «разных людей и в разное время приводил к различным результатам»13. И тем не менее аналитическому пути – которому прежде следовал Рикардо, а позже избрал К. Менгер – Шмоллер отводил вспомогательную роль, отмечая, что его результаты – «не последние истины», поскольку «основываются на фикции постоянства данного культурного состояния». Приоритетным для Шмоллера был именно синтетический путь, ведущий к познанию эмпирических законов, которые характеризуют изменения хозяйственных форм, и так называемых «законов развития», которые вскрывают «причины, обусловливающие... порядок смены явлений». Общий вывод Шмоллера близок позиции Книса: «изучение народного хозяйства... делается наукой в собственном смысле слова, отделяясь в качестве самостоятельной части от этики» и на основе познания отдельных явлений «стремится давать предварительные образы целого, выставлять идеалы и практические учения»14.

Более радикальную позицию защищал один из лидеров британской исторической школы У. Каннингэм. Как и Шмоллер, он противопоставлял два пути исследования: (а) от событий к их причинам («выделять экономические явления и вести поиск условий, которые вызвали их к жизни») и (б) от причин к следствиям («выделить экономические причины и попытаться вывести из них необходимые следствия»)15.

Первый путь он ассоциировал с деятельностью экономиста-историка, задача которого собирать, изучать и осмысливать события в их целостности. Предметом таких исследований служат единичные явления, поэтому метод индукции к ним не применим, а их познание не ведет к установлению законов, основанных на причинно-следственных связях. Второй путь, присущий экономисту-теоретику, вообще не дает, согласно Каннингэму, знания о действительности, предоставляя лишь средства для ее познания. Свое воплощение он находит в «чистой экономике» (pure economics) – аналоге чистой логики или геометрии: «в то время как /чистая логика/ исследует процесс мышления и классифицирует его различные формы, /чистая экономика/ исследует процесс обмена и анализирует его различные формы». Прогресс чистой теории способен облегчить работу собственно экономиста-исследователя, но не пригоден для выявления причинно-следственных связей в экономических явлениях16. Наконец, переход от знания фактов к практическому знанию Каннингэм связывал с введением в анализ этического начала, в частности представления об идеале: «мы можем исследовать пути осуществления идеала и тем самым быть практическими»17.

Таким образом, историческая школа отводила абстрактному теоретическому анализу не более чем служебную роль по отношению к эмпирическому изучению исторического опыта экономической деятельности как основной задаче ученого-экономиста. При этом эмпирическое изучение экономики могло трактоваться весьма широко, с выходом на тенденции развития и даже стратегии социально-экономических реформ (Книс, Шмоллер); или достаточно узко – как изучение исключительно фактов прошлого и настоящего (Каннингэм). В первом случае практические функции возлагались на экономическую науку непосредственно, во втором случае предполагалось, что наука обеспечивает познание сущего, оставляя практикам использовать полученное объективное знание для осуществления должного – этически санкционированных целей и идеалов.

Оппоненты исторической школы в «споре о методе» отвергали подобное принижение роли теоретических абстракций в познании экономических явлений. Лидер австрийской школы К. Менгер так определял «отношение теоретических наук к практическим и обеих их к практике народного хозяйства»:



«...теоретическое учение о народном хозяйстве имеет целью представить нам общую (родовую) сущность и общую (родовую) связь (законы) народно-хозяйственных явлений, тогда как народнохозяйственная политика и финансовая наука имеют задачей дать нам максимы, сообразно которым, при данных обстоятельствах можно наилучше споспешествовать народному хозяйству, и наиболее целесообразно устроить финансовое хозяйство. Практика же народного хозяйства состоит в применении публичною властью практических наук о народном хозяйстве соответственно особенным условиям отдельных стран и народов»18.

Смысл позиции Менгера проясняет его классификация экономических наук (см. схему 1), в которой, вслед за Д.С. Миллем, он делил политическую экономию на теоретическую науку и на искусство и, кроме того, вычленил экономическую историю в отдельную ветвь «наук о хозяйстве».

Стоит отметить два момента явно полемического характера. Во-первых, в противовес исторической школе, для которой экономическая история была неотъемлемой и, по существу, основной частью политической экономии, у Менгера она вообще не включена в состав политической экономии. Во-вторых, из двух направлений «теоретической экономии» в приведенной выше характеристике взаимосвязи теории и практики теория представлена лишь одним, а именно: «точным», или абстрактно-теоретическим (его задача, по Менгеру, как раз и состоит в познании «общей сущности и общей связи /законов/ явлений»). Другому, «реалистически-эмпирическому» направлению теоретической экономии19 в этой схеме Менгера места вовсе не нашлось, несмотря на провозглашенное им «полноправие» обоих направлений20.

Другой лидер маржиналистской революции Л. Вальрас развивал во многом аналогичный подход. В его классификации экономических знаний (см. схему 2) «точному направлению» Менгера соответствовала «чистая политическая экономия».21 В качестве двух других разделов экономической науки он выделял: прикладную политическую экономию, или искусство (в содержательном отношении имелась в виду «теория организации индустрии в рамках разделения труда») и (б) общественную экономию как моральную (нормативную) науку о распределении общественного богатства22.

Вальрас признавал, что «чистая политическая экономия» имеет дело с «идеальным рынком» и «идеальными ценами, находящимися в строгом соотношении с идеальным спросом и предложением», но выражал при этом убеждение в их практической значимости: «Истины чистой политической экономии дадут решение ... наименее ясных проблем прикладной политической экономии и общественной экономии»23.

*****


Итак, важным аспектом «спора о методе» стало осознание неоднородности экономического знания, что стимулировало интерес к его структуре и роли отдельных элементов, обеспечивающих связь между теорией и практикой. Участники «спора» разошлись в трактовке природы теоретических абстракций и, соответственно, их значения для практики. Представители исторической школы полагали, что у абстрактных теорий нет эмпирического содержания или сетовали по поводу их нереалистичности, тогда как их оппоненты настаивали на том, что абстрагирование – это единственный путь к постижению сущности явлений и получения истинного, строго научного знания. Соответственно, сторонники исторической школы считали теоретические абстракции полезным, но вспомогательным средством познания, а теоретики-лидеры маржинализма, напротив, рассматривали свои теории как основу других форм экономического знания и необходимой предпосылкой успешного решения практических проблем.

1.2. Прикладная экономика в классификации Д.Н. Кейнса

Наиболее известной и авторитетной попыткой обобщить результаты «спора о методе» оказалась монография Д. Невила Кейнса «Предмет и метод политической экономии» (1891, русск. пер.: 1899). Хотя Кейнсу-старшему не удалось ни примирить основных оппонентов, ни дать однозначного решения поставленных в ходе «спора» коренных методологических проблем экономической науки, его книга имела успех, став своего рода эталоном изложения темы предмета и метода экономической науки для нескольких поколений экономистов. Это была нормативная, но весьма либеральная методология. Она разъясняла, какие методы исследования следует считать правильными, и в то же время отдавала должное всем известным тогда методологическим установкам, находя каждой достойное место в общей структуре экономической науки. Либерально-примирительный тон автора24 был, судя по всему, с готовностью воспринят большей частью научного сообщества, уставшего от затянувшейся дискуссии.

В содержательном отношении достижением Д.Н. Кейнса стала новая классификация форм экономического знания (см. схему 3), которая в единой, достаточно стройной схеме объединила идеи, родившиеся в противоположных лагерях участников «спора о методе».

Отправной точкой для Д.Н. Кейнса служил подход Д.С. Милля, т.е. деление политической экономии на науку и искусство. Ключевой новацией стало внутреннее деление науки политической экономии на позитивную («совокупность систематических знаний, относящихся к тому, что есть») и нормативную («совокупность систематических знаний, относящихся к тому, что должно быть и потому имеющих своим предметом идеальное, как нечто отличное от действительности»). В результате базовая структура знания получилась троичной: позитивная экономическая наука занята «поиском закономерностей (uniformities)», нормативная - «определением идеалов», а искусство политической экономии - «формулировкой предписаний, правил для достижения данной цели»25.

Выстраивая свою классификацию, Д.Н. Кейнс воспринял центральный тезис Менгера и Вальраса об основополагающей роли чистой (отвлеченной) теории в общей системе экономического знания. Он лишь уточнил, что абстрактная теория – это часть позитивной науки (а не просто разновидность теории, как у Менгера). В этом проявилось влияние философии позитивизма и одновременно прямая оппозиция радикалам от исторической школы (напр., Каннингэму), считавшим, что абстрактная теория не имеет собственного эмпирического содержания. Следуя той же логике, Д.Н. Кейнс стремился смягчить тезис Д.С. Милля и Кэрнса о гипотетичности чистой теории, разъясняя, что речь идет лишь о неполноте набора факторов, которые такая теория принимает во внимание:

«Из того, что известный закон носит гипотетический характер..., еще не следует, однако, что он лишен реального содержания, т.е. не имеет отношения к действительному ходу явлений. Хотя законы причинной связи с известной точки зрения могут считаться гипотетическими, с другой точки зрения они должны быть признаваемы категорическими, так как они категорически устанавливают способ действия данных причин...»26

Абстрактную (отвлеченную) политическую экономию Д.Н. Кейнс соотнес с конкретной политической экономией, которая «не удовлетворяется одними лишь гипотетическими выводами»27 и в то же время не сводима к эмпирическим обобщениям, как это получилось у Менгера. Таким образом наряду с индуктивной конкретной наукой - «прямыми обобщениями опыта» - Д.Н. Кейнс ввел также конкретную науку, «основанную на дедуктивном методе», пояснив, что «ее посылки приспособляются к особым условиям отдельных случаев», так что «при формулировании конкретных экономических доктрин мы стремимся установить законы, имеющие силу в пределах данного периода времени или данного общественного строя»28.

Именно конкретная наука служит Д.Н. Кейнсу главным средством против рикардианского прямого замыкания теории на практику. «Непосредственный переход от чистой теории к истолкованию частных явлений экономической действительности» он называет возможным, но лишь как исключение:



«...Большею частью необходим ряд промежуточных доктрин, которые, обладая известной общностью формы, не носят, однако же, чисто абстрактного характера и не могут быть построены единственно при помощи тех простых и общих данных, которые одни рассматриваются отвлеченной теорией. Этот-то ряд доктрин и образует конкретную политическую экономию, как нечто совершенно отличное от чистой экономической теории»29.

Еще один принципиальный вопрос, по которому Д.Н. Кейнс разошелся с исторической школой, – интерпретация и оценка экономической истории. Для Книса и Шмоллера политическая экономия и история были неразделимы, поскольку задачу науки они видели в том, чтобы понять тенденции развития конкретного общества как реальную основу экономической политики соответствующего государства. Для Кейнса-старшего экономическая история – это описание хозяйственных явлений минувшего и констатация отдельных фактов, в отличие от теории, задача которой - установление общих законов.30 Он сочувственно цитирует слова Менгера об «историках», которые «пронеслись по области нашей науки как пришлые завоеватели, чтобы навязать нам свой язык и свои обычаи...», и оставляет экономическую историю вне рамок политической экономии. В отношении притязаний исторической школы на раскрытие законов общественного развития Д.Н. Кейнс высказался критически, упрекнув ее лидеров в отождествлении экономической науки с философией экономической истории.31 Что же касается учета разнообразия страновых условий экономической деятельности, то эту задачу Д.Н. Кейнс возлагал, как уже отмечалось, на конкретную экономику.

Иначе Кейнс отнесся к идее лидеров исторической школы о нормативности политической экономии. Она нашла отражение в классификации Д.Н. Кейнса, правда не как свойство любой теории, а в качестве отдельного раздела науки политической экономии на стыке с этикой - нормативной теории 32. Задачи в этой области состояли, по его мнению, в том, чтобы:

(а) «научно определить обязанности людей в их взаимных экономических отношениях и, в особенности, обязанности общества, поскольку оно может своею деятельностью контролировать или видоизменять экономические условия; другими словами, искать критерия для оценки... экономической деятельности...»;

(б) «определять такие идеалы производства и распределения богатства, которые бы наилучше удовлетворяли требованиям справедливости и нравственности»33.

Наконец, следуя традиции, заложенной Д.С. Миллем и продолженной Менгером и Вальрасом, Кейнс-старший выделил в особую форму знания искусство политической экономии, или прикладную экономику. Правда, в общем контексте его классификации содержание этой части политической экономии оказалось не очень ясным. Включив нормативную теорию и конкретную экономику в сферу науки политической экономии, Д.Н. Кейнс лишил искусство политической экономии как раз того, что обычно с ним ассоциировалось.34 В результате обострилась давняя проблема, известная еще Сениору и Д.С. Миллю и связанная с тем, что искусство политической экономии не может замыкаться на одну лишь экономическую науку. Д.Н. Кейнс сформулировал ее как дилемму:



«... если искусство станет ограничиваться практическими применениями науки, чистой и простой, то его предписания... могут быть... только условными...; если искусство, напротив, будет стремиться к полному решению практических проблем, то его характер необходимо должен стать в значительной степени неэкономическим, а его предмет расплывчатым и трудно определимым.»35

Признав проблему терминологической, соответствующую область знания Д.Н. Кейнс отнес к «экономической стороне политической философии и искусства законодательства и социальной философии, смотря по обстоятельствам». Называть эту область он предложил либо обобщенно «прикладной экономикой», либо частными и не привязанными жестко к экономике «искусствами» - промышленного законодательства, налогообложения, государственных финансов и т.д.

Другой важный аспект определения Д.Н. Кейнсом предметной области искусства экономики – его целевая ориентация. Общее определение «искусства» предполагает, что цель задана, но содержательно ее не ограничивает. Д.Н. Кейнс дистанцировался от такой позиции ссылкой на мнение «всех, настаивающих на признании особого искусства политической экономии», для которых это искусство «ставит себе цели, желательные не только с точки зрения того или другого отдельного лица, но и с точки зрения всего общества, взятого в целом».36 Отсюда он делает два вывода: во-первых, что при всяком обращении к искусству политической экономии обязательно знать, кто выступает субъектом, задающим цель хозяйствования; во-вторых, что «построение особого искусства политической экономии», предполагающего ограничиться сугубо экономическими целями («увеличение производства богатства») «было бы приобретением сомнительного достоинства». Последний вывод Д.Н. Кейнс мотивировал тем, что практические рекомендации, следующие из экономических теорий, относятся к сфере конкретной экономики и носят гипотетический характер. Поэтому в качестве предписаний они легко могут стать источниками недоразумений37.

1.3. ХХ век: онаучивание практики и прагматизация науки

На рубеже XIX-XX вв. в науке утвердился новый - неклассический - тип научной рациональности. Наука обратилась к более сложным предметам, включив в сферу своего внимания не только неизменные свойства и устойчивые характеристики явлений, но и стохастические процессы и факторы неопределенности. Большая конкретность теоретического знания дала мощный толчок к сближению науки и техники, развитию технических наук как прикладного звена естествознания. Экономисты не сразу откликнулись на эти новые тенденции.

После Невила Кейнса в экономическом сообществе сформировалось двойственное отношение к разделению экономической науки на позитивную, или "чистую", с одной стороны, и прикладную, или искусство – с другой.

В прагматичном английском Кембридже такое положение было воспринято как естественное и неизбежное, более того, под влиянием сначала Альфреда Маршалла, а позже – Кейнса-младшего, получило дальнейшее распространение и развитие. Напротив, в рационалистичной континентальной Европе такое деление науки выглядело скорее слабостью, симптомом недостаточной зрелости науки и требовало подведения под прикладное знание дополнительной научной базы, т.е. его "онаучивания". Обе эти тенденции получили развитие в рамках неоклассического "мейнстрима" экономической науки ХХ века в виде двух соперничающих его линий – маршаллианской и вальрасианской.

Задача науки по Маршаллу – «проливать свет на практические вопросы».38 Роль же теории инструментальна: она полезна в той мере, в какой может «механизировать» рутинную научную работу. Научные исследования, не связанные с разработкой методов анализа, мыслились, скорее, как прикладные. Соответственно, наука в целом занимала у Маршалла подчиненное место: верховную роль он оставлял за тренированным здравым смыслом39 – близким аналогом искусства экономики в доктрине Д.С. Милля.

Заложенная Маршаллом кембриджская традиция получила развитие в методологических установках Д. М. Кейнса, для которого экономическая теория была «ветвью логики», а собственно научная доктрина включала определенную концепцию экономической политики как свою неотъемлемую практическую часть.

Истоки философско-методологических установок Кейнса восходят к шотландской философии здравого смысла40, прагматизму Ч. Пирса и пересекаются с идеями позднего Л. Витгенштейна, который заключительную часть своей научной карьеры по инициативе Кейнса провел именно в Кембридже.

Кейнс последовательно отстаивал позицию, что знание не может быть более точным, чем позволяет природа его объекта. По его оценке, "значительная часть экономического теоретизирования наших дней страдает.., оттого что пытается применить высоко точные и математические методы к материалу, который по своей природе слишком нечеткий, чтобы оправдать такой подход"41. Именно в этом свете следует понимать определение экономической науки, выраженное в известном письме Кейнса к Р. Харроду (1938):



«Экономика - это наука мыслить в терминах моделей в сочетании с искусством выбирать модели, релевантные в современном мире... Хорошие экономисты редки, поскольку дар использовать "бдительное наблюдение" для выбора хороших моделей, хотя и не требует высокоспециализированных интеллектуальных навыков, оказывается весьма редким»42.

С ростом математизации экономической науки и, особенно, с развитием оптимизационных методов анализа, кембриджская традиции была оттеснена сначала на второй план, а позже и вовсе за пределы "мейнстрима", где ее оппонирующая роль по отношению к вальрасианству перешла к "эмпирической науке экономики" в духе чикагской школы43.

Ведущей стала тенденции к «онаучиванию» прикладных экономических исследований. Представления об эффективном состоянии экономики и предпочтительной траектории ее роста получили в этих концепциях некое «научно обоснованное» определение. Иными словами, наука стала претендовать не только на инженерную проработку средств достижения целей, но и на объективизацию процесса целеполагания, включая подчинение экономической политики задаче выхода на объективно заданную оптимальную траекторию экономического роста44. В этом случае, по справедливому замечанию Р. Нельсона и С. Уинтера, "... разглядеть какую-либо роль политического анализа трудно... Проблема осуществления политики заключается просто в достижении оптимального по Парето соглашения".45

Тем самым в новой форме воспроизводился давнишний "рикардианский порок" (Шумпетер) экономической науки - стремление непосредственно замкнуть теорию на политику. На этот раз он строился на неявной убежденности "в том, что выбор, который является наилучшим в рамках модели, является и оптимальной... политикой в реальной ситуации".46 Предельным выражением этой установки стал так называемый "парадокс предопределенности", согласно которому "правильная" политика полностью предопределена объективными условиями (включая сюда и условия политического рынка), и поэтому "рациональное" правительство – это по существу марионеточное правительство, которое реализует заданную траекторию, не нуждаясь ни в каких нормативных советах специалистов47.

В ХХ веке подобная тенденция к "онаучиванию" политики была характерна как для плановых, так и для рыночных экономик48. В этих условиях для искусства экономики практически не оставалось места, и эта тема стала забываться. Вернуться к ней в конце века заставило растущее осознание роли факторов неопределенности и сложности в функционировании экономических систем,49 что обозначило новый вектор в развитии экономической науки, начало ее переориентации на стандарты неклассического типа научной рациональности.

Саму проблему неопределенности и сложности раньше других поставил, вероятно, английский экономист Клиф Лесли, который еще в 1879 г. обратил внимание на то, что «мир экономики движется от простоты к сложности, от однородности к разнообразию, от незыблемого обычая к изменениям, а потому - от известного к незнаемому».50 И тогда же он сделал вывод, что априоризм и дедуктивизм экономической теории неразрывно связаны с завышенными представлениями о возможностях человеческого предвидения. В первой половине ХХ в. аналогичные предупреждения высказывал Фрэнк Найт – пионер в исследовании неопределенности в экономике51, и, разумеется, кейнсианцы. Так, Р.Харрод, опираясь на исследования экономических циклов, заключил, что экономистам следует:



"навсегда распрощаться с притязаниями на определенность, которые могли сохраняться лишь до тех пор, пока они оставались в рамках своей геометрической системы. Из одной из самых точных наук, хотя и ограниченных узкими рамками, экономика неизбежно превращается в одну из самых условных наук"52.

В дальнейшем критики конкретизировали свои возражения сциентизму в экономике. Во-первых, была показана уязвимость статического оптимума в качестве критерия эффективности, в частности вследствие «эффекта тропы» (path dependence). Оказалось, что путь, ведущий к оптимальному состоянию, в силу этого эффекта заранее не предсказуем. Во-вторых, были развеяны иллюзии по поводу возможности «объективного» целеполагания. Экономика – объект, который формируется самими людьми, поэтому даже его описание состоит не только и порой не столько из фактов, сколько из убеждений в наличии соответствующих фактов (positive beliefs)53, т.е. имеет оценочный характер. Тем более это касается целей политики – необъективных и изменчивых во времени.

Первоначально оппозиция чрезмерным притязаниям науки в экономической сфере приняла форму радикальной критики всякого государственного вмешательства в хозяйственную жизнь (Л.Мизес и Ф.Хайек54). Сциентизму такая критика противопоставляла спонтанность и веру в превосходство рынка над коллективным разумом в способности вести экономику в благоприятном направлении55.

Современный этап в осознании возможностей и границ рационального познания экономических процессов во многом базируется на эволюционном подходе, на понимании того, что расчет на спонтанность развития чреват попаданием на боковые, а то и вовсе тупиковые траектории эволюции. Пагубной самонадеянности разума противостоит пагубная беспечность непредусмотрительности. Трудность оценки будущего – считает один из пионеров эволюционной экономики Пол Дэвид – не снижает, а повышает ее значимость: «прежде чем ринуться в новое дело, стоит тем больше инвестировать в лучшую информированность, чем более значима историческая обусловленность его результата»56.

Эволюционный характер экономических процессов предъявляет к разработчику экономической политики такие требования, которые экономисты прошлого связывали именно с искусством экономики – такой сферой деятельности, которая опирается на широкий спектр накопленных знаний, но не освобождает от бремени выбора и ответственности за принимаемые решения. В этих условиях «/экономический/ анализ следует считать слугой политического процесса и не приписывать ему самостоятельную политическую легитимность»57.


  1. О ПОНЯТИИ "ПРИКЛАДНАЯ ЭКОНОМИКА"

В юбилейном сборнике, посвященном 50-летию авторитетнейшего центра прикладных экономических исследований – Департамента прикладной экономики при Кембриджском университете, понятие "прикладная экономика" определяется как:

"сведéние воедино экономической теории, измерений и методов статистического и эконометрического анализа, а также интерпретации такой аналитической работы в целях объяснения экономических явлений и содействия экономической политике"58.

Эта дефиниция вбирает в себя почти все мыслимые толкования "прикладной экономики". Поэтому она мало пригодна для целей классификации знания, но хорошо иллюстрирует многозначность самого термина. Если отталкиваться от слова "прикладная", то в самом общем виде речь должна идти о

следующая страница >>