Иэ ран о проблеме человека в русле воспроизводственной традиции Кенэ-Маркса-Сраффы - polpoz.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Иэ ран о проблеме человека в русле воспроизводственной традиции Кенэ-Маркса-Сраффы - страница №1/1

Клюкин П.Н.,

к.э.н., доцент ГУ-ВШЭ и РАГС, с.н.с. ИЭ РАН
О проблеме человека в русле воспроизводственной традиции

Кенэ-Маркса-Сраффы*
История воспроизводственной традиции, связанной с такими именами, как Ф. Кенэ, Д. Рикардо, К. Маркс, М.И. Туган-Барановский, В.К. Дмитриев, Н.Н. Шапошников, В.И. Борткевич, Г.А. Харазов, П. Сраффа, В. Леонтьев, Дж. фон Нейман, а также примыкающим к ней направлением (японской школой г. Киото 1930-1940-х гг.) подводит к необходимости продолжения политико-экономического осмысления проблемы человека1. Такое осмысление, однако, осложняется тем, что «чувство реальности» указывает нам на то, что называется «demand-side economy» или же на фактор спроса, который нельзя игнорировать не только в теории, но и на уровне мировоззренческих установок ученого, конструирующего модель экономической системы. Можно сказать, что при сохранении неизменными объекта и метода исследования предмет последнего претерпел значительную модификацию, потому что изменились место и роль человека в экономике и обществе в целом.

Требуется, однако, понять, в чем состоит это изменение, действительное оно или мнимое. Серьезность вопроса хорошо высвечивается самóй воспроизводственной традицией, консерватизм которой проявляется в упорном   на протяжении всей 250-летней истории   игнорировании «суверенитета потребителя» вследствие акцента, делаемого не столько на свободе хозяйствования, сколько на обеспеченности существования2.

Выделим две группы причин, вызывающих подобное изменение: причины внутрисистемные или научные, т.е. обусловленные логикой развития традиции, и те, которые так или иначе связаны с реальностью, попытками ее объяснения и прогнозирования. Их можно сравнить с двумя импульсами, идущими соответственно изнутри и извне выстраиваемой научной системы. В том случае, когда энергии этих противоположным образом направленных импульсов равны, теория, если представить ее в виде ствола дерева, растет прямо и рост этот является сбалансированным; если же энергия одного какого-то одного импульса перевешивает, то возникают трудности – происходит либо отход от традиции в интересах большей степени реальности (пример: маржиналистская революция), либо – внутри сложившейся новой, неоклассической традиции   нарастание степени абстракции с последующим уходом в дурную бесконечность репродуцирования формализованных моделей («симптом фундаментальной несбалансированности» Леонтьева)3.

Первая группа причин сигнализирует о том, что воспроизводственная традиция классического периода закончилась, в общем, на Марксе, а в неоклассическую эпоху развивалась российской традицией и Сраффой, но последние изменения, значимые в политико-экономическом отношении, датируются далеким (до 1945 г.) периодом. При этом нужно иметь в виду, что сраффианская «прелюдия к критике экономической теории» имела в качестве реальности, требующей соприкосновения и даже столкновения, уже не столько действительную экономическую систему, как это еще было у Маркса, сколько неоклассическую теорию, успевшую стать господствующей за время подготовки «Производства товаров посредством товаров»4. Тем не менее, вторая доминанта сраффианской мысли, связанная с попыткой возрождения политико-экономической традиции на основе принципа кругооборота и «излишка», производимого системой (social surplus), имеет самое прямое отношение к современности, т.к. в общем виде ретранслирует метод изучения народнохозяйственных явлений как единого целого.

Вторая группа связана с первой; она ставит решающий вопрос о том, возможна ли и насколько велика область пересечения истории экономической мысли и эволюции реальных хозяйственных систем. И здесь окончание указанной выше воспроизводственной традиции следует отнести к докейнсианскому периоду экономической науки; если она и развивалась после этого, то это происходило в рамках политической экономии социализма, где реальность, которой сегодня на практике, по-видимому, уже нет, обгоняла теорию и диктовала ей свои условия5. Искать же у Кейнса и его ортодоксальных последователей напрямую элементы воспроизводственного подхода и собирать из них некое единое целое представляется безнадежным делом, несмотря на то, что отношения теории Кейнса с мейнстримом являются по меньшей мере непростыми.

В итоге, с позиций сегодняшнего дня можно зафиксировать, что сбалансированное развитие традиции продолжалось до середины 1930-х гг., причем в нашей стране мы имеем в виду (наряду с кончиной Харазова и Борткевича в 1931 г., отъездом Леонтьева в США тогда же) ликвидацию сначала кондратьевского Конъюнктурного института, а затем и самого Кондратьева, разрабатывавшего в Суздале целостную социально-генетическую теорию общества и построившего динамическую модель расширенного воспроизводства6. «Воспроизводственный залп» Леонтьева, Сраффы и фон Неймана на Западе конца 1920-х гг. уже через несколько лет обозначил варианты развития воспроизводственного подхода: практический метод «затраты-выпуск» Леонтьева (1936), развиваемый и обогащаемый и дальше, но по существу на одной и той же базе; модель экономического роста фон Неймана (1932, 1937), после которой он уходит в исследование теории ожидаемой полезности с помощью теории игр; схема «производства товаров посредством товаров» Сраффы, дополненная в 1930-х гг. эвристическим принципом «зерновой модели» применительно к теориям Рикардо и Маркса. В этой связи «Общая теория» Кейнса (1936) не только привела к созданию макроэкономики, которая осуществила замещение «вотчины» классиков политической экономии, но и закрепила провозглашенную им идею конца эпохи «laissez faire» (1926)7.

Если после очерчивания границ воспроизводственной традиции обратиться к трактовке проблемы человека в ней, то обнаруживается большая неожиданность: она с трудом поддается однозначной формулировке. Во всяком случае, различение человека как объекта изучения и человека в качестве эпистемологической модели, т.е. выступающего элементом теоретического метода, представляется здесь малопродуктивным. Дело в том, что второй аспект рассмотрения человека стал законным и оправданным только после маржиналистской революции, которая, введя принцип методологического индивидуализма, сделала акцент на микроэкономическом анализе и рациональном поведении индивида8. Первый же аспект у классиков в силу особенностей предмета был практически полностью сведен к основному производящему богатство фактору – труду; лишь у Маркса заходит серьезный разговор о капиталисте, но последний, опять же в силу специфического понимания труда, обладает уже «ложным» или «превращенным» сознанием. Таким образом, данное различение, примененное к рассматриваемой нами традиции, значительно обедняет ее.

Однако, если посмотреть на человека в русле воспроизводственной традиции, т.е. в плоскости его отношения к вещам, то проблема предстанет в новом свете9. Выскажем тезис: воспроизводственная традиция всегда, явно или неявно, стремилась сохранить за человеком статус особого существа, которое не редуцируется полностью к производимым и воспроизводимым им вещам.

Так, у Кенэ, труды которого по медицине и философии являются неотъемлемой частью его социально-экономического мировоззрения10, человек обладает бессмертной душой и свободой воли; между тем в «Экономической таблице» он в непосредственном виде не присутствует, будучи замененным понятием класса (аналог принцип агрегирования в макроэкономике). В то же время, как показали исследования последующих представителей воспроизводственной традиции, принцип кругооборота принципиально отличается от принципа редукции капитала к труду11.

Человек в представлении Смита – это не только индивид, преследующий свой собственный интерес, и тот, у которого присутствует изначальная склонность к обмену (подобно меновой ценности вещей), но еще и обладающий разумом субъект, осуществляющий разделение труда, а последнее – едва ли не системообразующий фактор любого человеческого общества12. У Рикардо трудно найти определение человека, отличное от индивида, преследующего свой интерес, равно как и само по себе определение человека; но его настойчивое утверждение о том, что стоимость товара создается только затраченным человеческим трудом, а также строгий отказ от смитовского понятия располагаемого труда (фактически приравнивающего труд к вещи) должно указать на обеспокоенность мыслителя приниженным человеческим существованием. В этом фактически смысл и «железного закона заработной платы» – пусть он лучше воплотится в теории, чем останется на неосознанном уровне на практике, а не наоборот.

Когда заходит речь о Марксе, то мы сталкиваемся с другой проблемой: какое из Марксовых определений, отличающих человека от воспроизводимой им вещи, будет более подходящим, причем даже не столько для его собственной теории, сколько для живущих сегодня. Можно сказать, что не только товар, но и человек есть «чувственно-сверхчувственная вещь»; он – житель двух миров, причем второй из них есть мир целей, и человеку совсем не безразлично, будет ли он в нем чувствовать себя свободно, или же нет, и как это повлияет на первый мир   мир средств. Не случайна поэтому озабоченность автора теории научного социализма проблемой наличия свободного времени в экономике (измеряющего уровень благосостояния большей части населения), а также последующий сравнительно легкий переход Туган-Барановского к попытке связать Маркса с Кантом через принцип верховной ценности человеческой личности.

Дмитриев, Харазов и Сраффа, наряду с примером личного поведения, отвергающего равенство человека и приобретаемых им вещей, также обнаруживают повышенный интерес к человеку в экономике и его судьбе. В своих «Экономических очерках» Дмитриев строит модель, в которой человеческий труд заменяется машинами, но общий смысл ее состоит не в личном обогащении или обеднении, а в достижении уровня технологической эффективности, обеспечивающего человеку необходимое для совершенствования свободное время. Рутина остается машине, а не человеку, который готов ради будущего работать на уровне прожиточного минимума. Дмитриев рассматривает и то состояние общества, когда рынок труда исчезает, т.е. когда труд не имеет меновой ценности и потому никакая обычная вещь не может быть ему эквивалентной. Уже во втором очерке ученый за несколько десятилетий до Шумпетера и Гэлбрейта рассматривает ситуацию сравнительной эффективности конкурентных и монопольных структур именно с точки зрения общественного благосостояния (гл. IV). Более того, в своей теории конкуренции он показывает, что конкурентные структуры являются очень затратными, и затраты эти перекладываются ими на потребителей в виде возрастающих цен или же в виде динамики т.н. непроизводительной составляющей последних13.

Харазов бóльшую часть своих рассуждений строит на том, что следует четко отличать живой труд человека от труда мертвого, т.е. овеществленного в товаре. Только последний экономится капиталистом, т.к. он представляет для него производственные издержки. Живой труд, имея невещественную форму, достается ему бесплатно. Но именно поэтому такой труд попадает в поле зрения капиталиста только в качестве прибавочной стоимости (и затем прибыли), создавая стимул не экономить его, а наоборот, расходовать как можно больше; этот принцип, однако, должен вступить в противоречие с идеей технического прогресса, понимаемого как произведение большего количества благ в единицу времени или на единицу de facto затраченного труда14.

Теория Сраффы содержит рассуждения Рикардо и Маркса о труде и его роли в создании и распределении богатства в свернутом виде. Но даже в его модели, мимикрирующей под стандарт научности неоклассической теории15, можно увидеть превалирующую роль человека. «Стандартный товар», сердцевина всей теории, может быть заменен на эквивалентное количество труда (§43 «Производства товаров»); более того, количество труда, которое может быть приобретено на «стандартный чистый продукт», т.е. «общественный излишек» системы, производящей «стандартный товар», является удобным измерителем цен товаров, в связи с чем только после этого предлагается решающая схема редукции последних к «датированным количествам» труда (§43; §46-49)16.

Наряду с представлением о человеке в теории имя Сраффы и его «сократовский» образ жизни в британском Кембридже ставит проблему личности самогó ученого, образующего звено в теории воспроизводства. По большей части это   мыслители, оставившие заметный след и в других областях человеческого знания или по крайней мере это знание, даже, скорее, культуру – по преимуществу, гуманистическую   воспринявшие (Кенэ – Маркс   Туган-Барановский17 – Дмитриев – Харазов – Леонтьев18   Сраффа).

В итоге можно сказать, что человек в воспроизводственной традиции не может быть выделен из нее путем абстрагирования неких общих признаков – последние так и останутся абстракциями, не имеющими отношения к делу. В непосредственном смысле в этих, как выражаются методологи, «больших теориях» человека нет. Поэтому в принципе можно согласиться с тем, что «узкий, неполный образ человека в общественных науках – закономерная плата за их специализацию. У аналитических научных моделей и синтетических философских концепций человека совершенно разное предназначение»19. Добавим только, что вряд ли подобные общественные науки стоит называть общественными во избежание путаницы традиционных понятий.

***

Несмотря, однако, на то, что в воспроизводственной традиции человек выделяется из сферы вещей, все равно остаются не проясненными следующие два взаимосвязанных момента: вопрос о воспроизводстве самого человека, и вопрос о том, насколько природа человека растворяется в производимых и воспроизводимых им вещах, насколько она совпадает с ними в экономической жизни. Сознательно эти вопросы в классике были, видимо, поставлены только Кенэ (в идеях сочетания «естественного»   ordre naturel   и «положительного»   ordre positif – порядка) и особенно Марксом.



Тем интереснее обнаружить современные варианты трактовки «проблемы человека». Такова, например, концепция В.М. Бондаренко20. Из четырых базовых положений выделим 1-е и 4-е: экономическая система предполагается функционирующей ради единственной цели, которой признается человек во всем многообразии его потребностей (1), а критерием эффективности такой системы признается минимальная разность моментов времени от возникновения до удовлетворения возникшей у человека потребности (4). Здесь описан механизм связи системы с человеком; но о самом человеке не сказано ни слова. Это означает, что обратная связь человека с системой не показана. То, что эта связь на самом деле необходима для замыкания схемы «система-человек» в единое целое, демонстрируется вытекающей из этой логики динамикой потребностей: предложенному критерию в наибольшей мере удовлетворяют не только самые высшие, но и самые низшие потребности, т.е. например, наркотики, позволяющие получить удовлетворение тут же, преимущественное развитие сферы быстрого питания перед технологическими производствами и т.д.21 В итоге возникает опасность, подчеркнутая еще Т. Вебленом в «Теории праздного класса»: если в основе экономики, разделенной на сферу индустрии и сферу бизнеса будет превалировать эффект демонстративного потребления (потребности сверх первичных, базовых удовлетворяются предметами роскоши и за счет платежеспособного спроса стимулируют производство последних), то производство будет смещаться в сторону, противоположную базисным потребностям. Иными словами, стимулом для развития экономики будут не базисные потребности обычных людей, а искусственные, задаваемые экономике увеличенным спросом со стороны наиболее богатых. Именно такую ситуацию мы и наблюдаем в современной России, когда одни работают, чтобы жить, а другие через экономический механизм заставляют первых работать на пределе возможностей22. Получается, что наша экономика тоже выстроена для человека, но не для того, который составляет большинство населения, а для того, который составляет меньшинство.

Чтобы описанная выше концепция имела отношение к действительности в соответствии с воспроизводственным принципом, ее нужно дополнить какой-либо концепцией человека. Посмотрим, может ли подойти ей та эпистемологическая модель, которая принята в стандартном неоклассическом мейнстриме. Главным свойством современного экономического человека выступает рациональность, которая рассматривается в области поведенческих ситуаций выбора в условиях ограниченной информации, которую принимающий решение человек способен обработать (т.н. гипотеза рациональных ожиданий). Упорядоченная система человеческих предпочтений описывается следующими свойствами, которые задают ординалистскую функцию полезности индивида23: а) полнота (существует предпочтение относительно любого потребительского блага или набора потребительских благ А, B, C и т.д.), б) транзитивность (), в) рефлективность (индивид способен осознать, что два набора благ являются одинаковыми, и тогда он проявляет безразличие к выбору одного из них).

Полученная функция полезности , в свою очередь, обладает следующими свойствами: 1) монотонность (ненасыщаемость потребностей или принцип: чем блага больше, тем при прочих равных для индивида лучше); 2) замещаемость (всегда существует набор благ, эквивалентный данному, если уменьшить потребление одного блага и увеличить потребление другого); 3) выпуклость (линейные комбинации двух равноценных наборов благ более предпочтительны, чем каждый из них в отдельности, специфически математическое свойство).

По концепции В.М. Бондаренко, главное для системы – обеспечивать возможно большее разнообразие благ, способное удовлетворить самый большой спектр потребностей человека; последние, однако, должны быть предварительно выявлены производителем, чтобы не получился парадокс, когда время обращения денег многократно будет и впредь превышать время производства товаров24. В итоге свойства а), б), в) можно считать выполненными.

Функция полезности, описывающая поведение такого индивида, входит в столкновение с этой концепцией (точнее, высказанным в ее рамках пожеланием) по-видимому, только одним своим свойством: свойством замещаемости, которое отрицает принцип иерархичности потребностей. Но ведь задать иерархию потребностей как раз и означает дать определенное представление о человеке, которое в концепции В.М. Бондаренко не следует из предлагаемых основных положений, а как бы пристраивается извне, причем как в форме благих пожеланий (ср. рассуждения о сердечной любви и о Боге), так и в форме указания на проблемы, с которыми сталкивается современный мир. В остальном же «новая методология познания», если рассматривать ее относительно сферы человека и его деятельностных характеристик, удивительно напоминает неоклассическую теорию рационального потребителя.

Проблема концепции заключается в том, что круг обязанностей системы в отношении человека определен, но обратного механизма не предлагается, а говорится только о человеческих правах на блага25. За счет чего будет обеспечено такое разнообразие благ? Что конкретно для этого разнообразия сделал отдельный человек? Наоборот, мы сплошь и рядом видим, как внезапно увеличенные за последние несколько десятилетий потребности отдельных людей при снижении производительности труда заставляют отечественную экономику входить в зависимость от внешних рынков и других стран (примеры с автомобильной отраслью, бытовыми приборами и т.д. можно умножать). Преувеличенное значение человека в системе, которая не обеспечивает раскрытия материальных потребностей, разрешается на деле простым размыканием этой системы: отъездом отечественных умов за границу, примитивизацией экономики и пр., не говоря уже о том, что за нас работает природа, т.е. по существу прошлые поколения людей и время нашей человеческой цивилизации в целом26.

Возвращаясь к классикам политико-экономической традиции, которым мы не случайно посвятили предыдущие страницы, можно сказать, что не только трудовая теория ценности, но и принцип кругооборота общественного продукта в их построениях выполняли как раз эту важную функцию, отсутствующую, как получается, в концепции В.М. Бондаренко (аналогичное возражение относится и к мейнстриму). Другое дело, что принцип формирования ценности продукта по трудовым затратам претерпел существенные изменения и должен быть заменен или же дополнен другим; но игнорировать сторону производства в схеме «человек-система» не представляется разумным. Из того, что труд сегодня не может быть мерилом ценности еще не следует, что мерила ценности нет вообще; из того, что в схемах воспроизводства отсутствует конкретный человек, не следует еще, что сегодня они должны быть отброшены за давностью времен.

Мы находим подтверждение высказанной позиции в ответах, которые дают сами концепции В.М. Бондаренко и стандартной «неоклассики» на отмеченные выше два вопроса, поставленные воспроизводственной традицией. Ответы заключаются в том, что человек, который не связан (или не видит, что связан) с системой через механизм собственного воспроизводства, «включает» свою рациональность и требует от системы наиболее полного удовлетворения своих потребностей в единицу времени. Но в решающем, дополняющем первый, вопросе о механизме воспроизводства требуемых благ он проявляет удивительное безразличие и апатию, словно бы его это не касается27. И поэтому система таким именно способом не может быть замкнута; и каждый ее элемент (человек и экономика), как бы ополчаясь друг на друга, начинает действовать по своей собственной логике рациональности. В итоге же такой «конкурентной борьбы» проигрывают оба: экономика обнаруживает долговременную тенденцию к снижению собственной производственной эффективности, а человеку приходится искать дополнительное пространство (религиозное, суб-культурное и пр.), чтобы, сбежав от этой «ненавистной реальности», обеспечить себе свое собственное расширенное воспроизводство28.

В свете сказанного представляется, что проблема действительно во времени, но не в направленности на определенную его часть – прошлое, настоящее или будущее, а в том, чтобы обеспечить человеку свободное целеполагание в системе, оставляя его в то же время элементом системы общественного воспроизводства. Один вариант решения проблемы состоит в принципе, к которому подводит буквальное следование традиции29: время своей жизни (и жизни родственников), которое индивид может обеспечить за счет потребления благ, должно по возможности в наибольшей степени превышать время, затрачиваемое им на их приобретение посредством своей заработной платы.

В этом случае, что удивительно, не особенно важен даже характер благ, с помощью которых мы удовлетворяем потребности; в стремлении увеличить «прибавочное время» своего человеческого дня, которое принадлежит ему, человек будет больше обращать внимание на цены товаров и процедуры поиска, позволяющие осуществить их минимизацию. Однако здесь ему, видимо, придется столкнуться с выбором между двумя вариантами экономии «необходимого времени» (т.е. того, которое необходимо и предназначено для воспроизводства собственной жизни), т.к. приобретение более дешевых товаров может обернуться более высокими временными затратами на их поиск и проверку качества30. Не в последнюю очередь эта трудность возникает вследствие того, что скорость роста цен товаров и услуг в пересчете на время жизни рабочего человека превышает сегодня скорость роста его заработной платы. Но даже если какая-то группа населения не только номинально, но и реально становится богаче, то, перефразируя Маркса, можно сказать, что закон тенденции средней производительности труда к понижению в нашей стране проявит свое действие на других группах людей в виде увеличения доли их «необходимого времени».



* Работа выполнена по гранту РГНФ № 06-02-00165а.

1 См. мою статью «Развитие воспроизводственного подхода к экономике после К. Маркса и маржиналистской революции» (в сборнике статей VII межд. симпозиума по эволюционной экономике, 14-15 сентября 2007 г.).

2 Сюда относятся: классическая тенденция совпадения реальной заработной платы рабочего населения (как основного производящего фактора) с прожиточным минимумом; обратная зависимость уровня заработной платы от нормы прибыли, в связи с чем «интересы рабочего класса в наибольшей мере совпадают с интересами общества» (А. Смит). Даже в «теории рынка» М.И. Туган-Барановского, критикующей закон Сэя, как и в программе «органического синтеза» В.К. Дмитриева проблема спроса совпадает по существу с проблемой сбыта; производственная сторона в любом случае является превалирующей. См. также: Гребнев Л.С. Суверенитет в экономике. М., 1996.

3 Впрочем, если в качестве реальности представлять саму модель, то ситуация в неоклассике будет выглядеть нормальной и процесс умножения моделей может продолжаться неопределенно долго.

4 Последовавшая дискуссия «двух Кембриджей» 1960-1970-х гг. в свете данного подхода оказывается во многом борьбой с ветряными мельницами, но она ярко высветила способность неоклассической теории к т.н. «обволакиванию».

5 Дело здесь даже не в приоритете практики над теорией, который сохраняется и сегодня, а в характере самой практики, которая значима (смысл нем. gelten) пока в ней находятся и ей живут. Вместе с тем, построения Дж.К. Гэлбрейта 1950-1970-х гг. мы оставляем в стороне: они фиксируют новую – в отношении ортодоксальной неоклассической теории   реальность, но, по всей вероятности, не обладают достаточными средствами (теорией ценности, или принципом кругооборота общественного продукта) для ее описания.

6 См.: Кондратьев Н.Д. Суздальские письма. М., 2004. Показательна здесь преемственность Кондратьева с теорией кризисов Туган-Барановского (экономиста первой волны российской научной школы), а также смещение акцента с бывшей «мастерской мира» Англии на США в работах сотрудников Конъюнктурного института и самого Н.Д.

7 Любопытно, что Сраффа был своеобразным представителем кембриджской школы, который в отличие от Дж. Робинсон, Н. Калдора и др. остался по сути в стороне от «кейнсианской революции» (не в последнюю очередь по причине неоцененного Кейнсом по достоинству вклада Сраффы в «Общую теорию»).

8 Не случайно В.С. Автономов, предложивший упомянутое выше различение и автор практически единственного отечественного труда по модели человека в неоклассической экономической науке, очень краток в отношении физиократов (особенно Кенэ) и Маркса, и рассматривает подробно только взгляды Смита, Рикардо и Дж.С. Милля   у первых двух экономистов человек преследует свой собственный интерес, а у последнего впервые появляется модель «экономического человека» в качестве полезной научной абстракции. См.: Автономов В.С. Модель человека в экономической науке. М., 1998. С. 6, 62-68, 70-72. Любопытно, однако, что как раз яркие представители «классической модели человека» Смит и Милль внесли наименьший вклад в воспроизводственную традицию.

9 В работах Л.С. Гребнева, продуктивно работающего в воспроизводственной традиции (см. напр.: Философия экономики (старые истины и новое мышление). М., 1991. Гл. 2; Человек в экономике: теоретико-методологический анализ (докт. дисс.). 1993; Предметный мир экономистов: между чувственным и сверхчувственным // Вопросы экономики. 1993. № 4, а также статьи в «Вопросах экономики» последнего времени), рассматривается как минимум троякое отношение: человек в системе обмена веществ с природой (единичность), человек в системе обмена товарами между людьми (особенность), человек в репродуктивном цикле смены поколений (всеобщность).

10 Онкен А. История политической экономии до Адама Смита. М., 1908. С. 347-350. «Кенэ стремился предпринять такую же реформу в современной философии, какую предпринял Сократ в греческой» (с. 346).

11 Речь идет о моделях «полных затрат труда» В.К. Дмитриева (в первом очерке, 1898), «кругооборота» В. Леонтьева (в диссертации, 1928), «кругооборота» с одновременным (simultaneously) определением цен товаров и нормы прибыли П. Сраффы (1960).

12 Именно такие выводы делал из концепции Смита молодой Гегель, которого только по недоразумению можно называть тоталитаристом, узурпирующим свободу человека в интересах мирового духа.

13 Дмитриев В.К. Экономические очерки. М., 2001. С. 81-94, 198-203.

14 Charasoff G. von. Karl Marx über die menschliche und kapitalistische Wirtschaft. Eine neue Darstellung seiner Lehre. Berlin, 1908. S. Kap. 1-6.

15 Созданной П. Самуэльсоном в своих «Foundations of economic analysis» (1947). Не случайно в парадигмальном аспекте Самуэльсона беспокоит именно теория Сраффы, он не раз и не два возвращается к ней на протяжении десятилетий.

16 Сраффа П. Производство товаров посредством товаров. Прелюдия к критике экономической теории. М., 1999 [1960].

17 «Маркс указал, что в товарном хозяйстве товар, вещь как бы одухотворяется и становится повелитетелем создавшего его человека… Фетишизм капиталистического хозяйства, природа которого Марксу была не вполне ясна, идет дальше… Капиталистическое хозяйство делает человека вещью… человек низводится на степень орудия труда, становится эквивалентом машины… Не капитал для человека, а человек для капитала – таков девиз капиталистического хозяйства» (Туган-Барановский М.И. Периодические промышленные кризисы / Сост. Г.Н. Сорвина. М., 1997 [1894]. С. 265-266).

18 В центральном произведении Берлинского периода   диссертации «Хозяйство как кругооборот» (1928), Леонтьев также осуществляет радикальное размежевание с обычной экономической точкой зрения: «попадая в дилемму технического и экономического подходов к рассмотрению проблемы [хозяйства как целого], поскольку ни тот, ни другой вариант не касаются объективности, экономическая теория обычно обращается за помощью к своей специфической точке зрения. Здесь выступает понятие ограниченности, различение нехозяйственных и хозяйственных благ и т.д. Это переключение на совершенно новую колею, по-видимому, не будет для нас необходимым. Нужно попытаться избежать всякой трещины [в аргументации] и разрешить кажущийся полностью противоречивым вопрос на почве объективного факта» (Leontieff W. Die Wirtschaft als Kreislauf // Archiv für Sozialwissenschaft und Sozialpolitik. 1928. Bd. 60. S. 583 (см. рус. пер. в издании: Леонтьев В. Документы. Воспоминания. Статьи. СПб., 2006. С. 64).

19 Автономов В.С. Модель человека в экономической науке. С. 48.

20 Новая парадигма прогнозирования будущего / Под ред. Г.Г. Фетисова, В.М. Бондаренко. М.: МФК, 2007. С. 237-243. Также в: Прогнозирование будущего: новая парадигма. М.: Экономика, 2008. С. 239-248.

21 Если же речь идет не о производстве внутри нашей страны, а о торговле, которая обеспечивает сравнительно быстрый доступ к благам, то здесь потребности человека вместо того, чтобы служить стимулом для развития отечественной экономики, делают ее максимально зависимой от внешних рынков. Всякие же ссылки на глобализацию, якобы стирающую всякие различия между экономиками, не подтверждаются фактами.

22 Любопытно, что этому факту не противоречит сделанное В.М. Бондаренко дополнение к положению 4: «по мере сокращения времени между возникновением потребности и ее удовлетворением для каждого человека в отдельности возрастает разнообразие потребностей» (Новая парадигма… С. 263).

23 Отмечается, что эти свойства крайне важны для последующей формализации модели человека (см.: Автономов В.С. Модель человека в экономической науке. С. 142-143).

24 Новая парадигма… С. 240.

25 Этот принцип несоответствия прав и обязанностей противоречит организации общества по Кенэ (см. изложение у Дюпона: Dupont de Nemours P.-S. De l’origine et des progrès d’une science nouvelle [1768] // Collection des principaux économistes / E. Daire (éd.). Les Physiocrates. Paris: Guillaumin, 1846. P. 341-342).

26 Поэтому положение о том, что «самостоятельным, самодостаточным, самоидентичным может быть только конкретный человек, а не социально-экономическая модель, территория, нация, государство, супердержава, цивилизация и т.д.» (Новая парадигма… С. 262), может быть само по себе и не вызывающее возражений (особенно в теориях сознания), переводит постановку проблемы в ситуацию «порочного круга».

27 Ср. фрагмент о том, что «обратная связь через их [людей] сознание такова, что рождает в них низкочастотные эмоции агрессии, страха, вялое и сумбурное мышление…» (Новая парадигма. С. 267).

28 Поведение вблизи крупных городов вырождается, например, в следующую траекторию повседневности: уже отнюдь не общественный, индивид на свой доход набирает себе благ (приравнивая себя к ним) и едет на дачу (туда, где он может побыть человеком, вдали от людей!).

29 Если у Кенэ «чистый продукт» (produit net) выражался в зерне, у Рикардо, Маркса и Сраффы – в труде (Sraffa P. Introduction // The Works and Correspondence of David Ricardo. Ed. by Piero Sraffa with the collab. of Maurice H. Dobb. 11 vols. Cambridge: C.U.P., 1951-1973. Vol. I. 1951. P. XXXII; рус. пер. см. в изд.: Рикардо Д. Начала политической экономии и налогового обложения. Избранное. М.: Эксмо, 2007), то сегодня вполне можно сделать попытку выразить его во времени.

30 Отдельную проблему будет представлять также выбор места работы (по критерию величина зантости – уровень заработной платы).