Борис андреевич расцветаев - polpoz.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Борис андреевич расцветаев - страница №1/10

БОРИС АНДРЕЕВИЧ РАСЦВЕТАЕВ

1904 – 1992

БИОГРАФИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ, ДНЕВНИКИ, МЕМУАРЫ


В середине октября 1992 года на Весьегонск налетела снежная буря. Бушевал ветер, деревья ломались под тяжестью снега. В одну из этих ночей умер Борис Андреевич Расцветав. В его квартире не было денег, чтобы похоронить хозяина, – четыре дня лежало его тело, когда наконец директор винзавода дал какие-то деньги. За гробом Бориса Андреевича шло несколько человек, а на могилу положили единственный венок с надписью «От соседей».

Меня в те дни не было в городе, а когда я приехал, ко мне прямо в школу пришла сестра последней жены Бориса Андреевича, Татьяны. Она просила сходить на квартиру, где жил Борис Андреевич, и взять себе его архив; сказала, что сожительница Расцветаева сожжет все, что осталось после него. Я пошел, заплатил какие-то деньги, старуха дала мне наматрисник, я погрузил туда огромные папки с бумагами и снес в старый весьегонский дом, где я тогда ночевал.

Вечерами, а иногда и ночью я разбирал архив Расцветаева, рассматривал фотографии, читал дневники. Двухэтажный дом, где я жил в одиночестве, поскрипывал в ночной тишине, а ко мне пришло то настроение, которое покинуло меня лишь через несколько месяцев. Мне страшно жаль было, что я не познакомился поближе с Борисом Андреевичем, было стыдно, что я был таким легкомысленным. Я сравнивал свою жизнь с жизнью Расцветаева, находил много общего, все время становился легко на его место. Рассматривая на фотографии его детскую рожицу, такую славную и такую своеобразную, я испытывал стыд за всех нас: почему мы подвергли осмеянию и непониманию такого замечательного человека …

Иногда мне казалось, что я копаюсь в бумагах гения. Наряду с тысячами страниц дневников и литературных произведений встречались работы по математике, механике, философские работы …

Борис Андреевич родился в Твери 29 июля 1904 года. Отец его, Андрей Григорьевич Расцветаев,- из крестьян, окончил курс Тверской духовной семинарии и сдал экстерном экзамен на звание учителя. После учительства в разных местах Ярославской и Тверской губернии в 1911 году А.Г. Расцветаев с семьей переехал в Весьегонск и устроился учителем математики, черчения в высшее начальное училище. Андрей Григорьевич был человеком необыкновенным. Кристально чистая душа у него, необычайные устремления, хорошие умелые руки. Он рисовал, фотографировал, увлекался механикой, но, главное, был необычайно хорошим семьянином и замечательным отцом. Маленькому Боре очень повезло: он воспитывался у дружных, любящих родителей. Мать Бориса Андреевича, дочь чиновника из Твери, была женщиной экспансивной, начитанной, но совершенно не приспособленной к практической жизни.

В семье не было большого достатка, снимали квартиру, сводили концы с концами, но самым большим торжеством были поездки в каникулы в Тверь и на дачу в Протасово к родным матери. Часто совершали прогулки и по окрестностям Весьегонска. Сам Весьегонск тогда мог дать что-то для развития юного Бориса. Прекрасные два учебные заведения, несколько церквей, устройства празднеств, увеселений. Шумные базары и частые ярмарки. Но, конечно, именно забота отца о развитии сына обеспечила прекрасное воспитание.

Началась революция, голод, лишения. Жизнь Расцветаевых изменилась. Отец тяжело работал, пытался обеспечить семью, заболел туберкулезом и умер в больнице в Петрограде в 1921 году.

Борис пошел работать. Электростанция, пароходы, везде работал кочегаром. Надо было бы ему учиться, но время было неудачное. Везде голод, лишения, помочь Борису никто не мог, да и мать надо было кормить. Так Борис и не получил дальнейшего образования, лишь окончил среднюю школу.

Нельзя сказать, что Борис не занимался самовоспитанием и самообразованием и до этого, но именно с начала двадцатых годов он серьезно начинает относится к себе. Регулярно пишет дневник, причем в дневнике намечает планы дальнейшей работы над собой, дает себе задания, проверяет исполнение. Задания по изучению литературы, математики, задания по обучению игры на фисгармонии (на ней играл отец), на гармонии. Задания по обучению жонглированию, по овладению легкой атлетикой. Рисует, пишет литературные труды. В эти годы начинает совершать пешеходные экскурсии; маршруты все удлиняются, превратившись через несколько лет в марафонские – до ста километров.

Когда работа начинает мешать его занятиям по самообразованию, Борис бросает работу. А уже к концу двадцатых годов проясняется его специальность в Весьегонске – он теперь в кинотеатре и клубе, художник там же: исполнитель вывесок и плакатов для других учреждений. Но все это дает семье Расцветаевых очень малые средства, и они иногда голодают и все время недоедают. Тут надо отвлечься и рассказать об отношении Бориса Андреевича к деньгам вообще. Возможно, он и хотел бы жить обеспеченной жизнью, иметь те крохи, которыми удовлетворялись многие весьегонцы: свой дом, огород, буфет и шифоньер, хороший обед и хоть какой-то выходной костюм. Но ничего этого у Расцветаевых никогда не было, и Борис Андреевич махнул на это грошовое благосостояние рукой. Он всегда жил на очень малые деньги - 200 - 300 рублей в месяц (если кто-то помнит довоенные и послевоенные цены). Махнул рукой Борис Андреевич и находил счастье в общении с природой, в беге по лесным дорогам, в рисовании картин и сочинении фантастических романов. Хорошим костюмам он предпочел свое тренированное тело, которым часто любовался.

Одно время жизнь Бориса Андреевича могла бы перемениться. В тридцатых годах он сотрудничает с райкомом комсомола, принимает активное участие в вечерах, праздниках, маскарадах. Его приглашают работать учителем рисования и черчения в Весьегонское педучилище.

Как мне кажется, середина тридцатых годов – довольно спокойное время для Расцветаева. Он что-то зарабатывает в нескольких местах, пользуется известным уважением, женат (правда, как считают многие, его жена Маша – просто дурочка). Но с Машей он ходит гулять к реке, на железнодорожную станцию к поездам, ходит с ней в кино. Мать как-то в стороне, она делает и продает искусственные цветы, ходит в церковь. У Бориса Андреевича в те годы неплохие знакомые, в суровые сороковые-пятидесятые-восьмидесятые годы он будет одинок. Кроме знакомых по Народному дому, кинотеатру и спортклубу, кроме любимого друга Морохова (уехавшего, очевидно, в тридцатые годы из Весьегонска) у него есть и другие друзья.Иногда его приглашают на «среды» к Патрушеву, где играют на вечерах домашнего музицирования В.Ф. Отт, Б.М. Беляцкий, П.Г. Князев и сам Патрушев. Есть у него еще один друг и покровитель. Это Иван Афанасьевич Костромов. Дружба с ним продолжается до самой смерти Костромова в конце семидесятых годов. Это главврач больницы, человек своеобразный и спокойный, но оставивший о себе не только добрую, но и недобрую память. Он к Борису Андреевичу относится очень хорошо, понимает, очевидно, его знания его талант, помогает ему. Я думаю, что освобождение от военной службы, особенно в войну, когда брали подряд, устроил Расцветаеву именно Косторомов. Не будем рассуждать о патриотизме; но какой солдат мог получиться из Расцветаева?

Итак, довоенный Весьегонск, Молога, пляж на Курмыше, улица Ярославская, по которой гуляют, спортклуб, кинотеатр … Все кончается. Катастрофа наступает для всей страны в июне 1941-го года. Но для Весьегонска покой кончился много раньше: в 1940-м году город разрушили в связи с устройством Рыбинского водохранилища.

Педучилище переехало в Красный Холм. Многие весьегонцы покинули город, и хотя новый Весьегонск возродился и стал довольно красивым поселком, но духовная жизнь, котороя теплилась в нем до переноса, ушла из города. Город заполнили новые жители – переселенцы из обнищавших колхозов. Можно сказать, что вторую половину своей жизни Б.А. прожил среди людей, ему чуждых, в полном духовном одиночестве.

Воина вошла в Весьегонск в страшном, непригожем виде. Этот глубокий тыл голодал, вернее, голодали не все, местные жители имели огороды, в деревнях крестьяне жили сносно. Голодали именно такие, как Расцветаев, немногие в городе интеллигенты, некоторые учителя, врачи, старики. Расцветаев – человек могучего сложения, ему надо было много пищи. Довольно быстро запасы продовольствия кончаются, заработки ничтожны – 10 рублей за одну игру на рояле на танцах. Голод становится нестерпимым. В дневнике Расцветаев в страхе пишет: «Что делать? Неужели придется просить милостыню? Подумать страшно!». И все же страшное наступает. Борис и Маша идут по деревням к родителям Маши, просят по дороге милостыню. Им подают где картошку, где кусок хлеба пополам с мякиной. Подумать страшно и нам: великий человек, новый Христос, просит по деревням милостыню!

После войны Весьегонск тоже далеко не рай. С работой не густо, денег не хватает, облегчение приходит тогда, когда в начале пятидесятых годов Борис Андреевич устраивается учителем рисования и черчения в школу и женится на Татьяне: жена берется перестроить хозяйственную жизнь Расцветаева (мать Бориса Андреевича умирает в 1946 году).

А Борис Андреевич все рисует и пишет. Устраивает пробежки по лесным дорогам. Одет он в майку и трусы. Надо сказать, что в школах города с конца тридцатых годов забыли о спортивной форме, как и вообще о физкультуре. На этих уроках занимались иногда в валенках. И неудивительно, что, встретив Расцветаева в лесу, местные полудеревенские жители крестятся. Именно в эти годы Расцветаев получает репутацию сумасшедшего. Поставим для себя вопрос: был ли Расцветаев вполне нормален? В его дневниках нет ни грамма ненормального, нет мистики. Я не замечал в нем ненормальности, а в последние годы был его близким знакомым. Единственное, что можно было заметить – это его некоторую боязнь людей. А это понять можно – и люди к нему относились не всегда хорошо, и он сильно отличался от окружающих.

Среди занятий Бориса Расцветаева, конечно, надо поставить на первое место его художественное, изобразительное творчество. Оно, конечно, рассеяно: часть в Москве у коллекционеров, часть в руках у весьегонцев (если картины эти берегут), небольшую часть закупил весьегонский музей. Картины Расцветаева сделаны на дешевой бумаге, на обоях, по-моему, на холсте нет ни одной, нарисованы они карандашами цветными, написаны акварельными и гуашными красками. Чем же они привлекают людей? Своей безыскусственностью; с одной стороны, он изображал то, что ему нравилось и совсем не обращал внимания на несовершенство своих произведений или на мнение окружающих. С другой стороны, картины эти сделаны любовно, тщательно, как все, что делал Расцветаев. Это произведения не делитанта, это произведения примитивиста. И если бы судьба сложилась по-другому, его произведения могли бы украшать музей страны, как произведения Пиросмани, Честнокова, Руссо-таможенника.

Какие темы привлекали Бориса Андреевича? Что изображал он на своих картинах? Прежде всего, в духе начала века - фантастические сюжеты: роботов, невидимые пароходы, паровозы, ракеты, летящие к Луне, доисторических ящеров на неведомых планетах. Но паровозы, пароходы были его постоянной страстью! Есть у него картины на бытовые темы: он изображал то, что видел в детстве, юности, – бивак красноармейцев недалеко от железнодорожной станции, разгрузка женщинами дореволюционного парохода … Есть у него портреты красавиц - так изображал он женщин своей мечты, их он так и не увидел, его знакомыми были женщины из очень бедных семей, из самого социального низа…

И, наконец, Борис Андреевич занялся уже в последней четверти своей жизни видами Весьегонска и его окрестностей. Занимался он этим серьезно, как и всем, что делал. Он выходил на воздух, сидел часами, составлял наброски, а уже дома переносил их на большой лист. Так он создал вид Пленницы, Глубокого, Чухарного ручья, были у него и другие изображения наших мест …

Борис Андреевич мог бы стать прекрасным литератором, писателем. Блестящий слог, воображение, тонкая наблюдательность. Писал он романы, повести, рассказы с детства. На фантастические темы. «Железный курьер» - о роботе, «Стоэтажный пароход» - о пароходе, на котором передвигаются и живут миллионы человек. Есть у него повесть из жизни – «Механик Махов». Много и других задумок, наметок и завершенных произведений. Почему же он не стал писателем? Ответ прост. Писатель должен вращаться в литературной среде, в котле московской, ленинградской жизни. Писатель должен печататься, делать ошибки, получать критику. Ничего этого у Б.А. Расцветаева не было.

По моему мнению, лучшим его литературным произведением являются воспоминания о старом Весьегонске. Они вполне могут быть напечатаны и центральной печатью …

Есть у Бориса Андреевича, в его архиве, эссе, философские рассуждения. Несколько тетрадей, листов тетрадных (150-200) посвящены рассуждениям о здоровье, о влиянии правильного образа жизни на организм человека, об оздоровительном беге. Кстати, такой скромный и сдержанный в своих дневниковых записях, не желающий никого осуждать, не упоминающий почти фамилий людей, которые ему не нравились, Борис Андреевич резко критикует людей, увлекшихся приобретательством или карьерными устремлениями и забывающих о своем духовном и физическом здоровье.

Тут мы подходим к мысли, к вопросу, на который надо ответить: был Расцветаев счастливым или несчастным человеком? Надо сказать, что, скорее, он был счастливым человеком: занимался тем, что ему нравилось, – рисовал, музицировал, любовался природой, бегал. Он находил в себе силы отказаться от работы, которая занимала у него много времени и не давала заниматься любимым делом.

Его современникам, землякам такое мое утверждение может показаться странным, даже тем, кто не считал его сумасшедшим, ненормальным. Но это так – Расцветаев был счастливым человеком. Да и память о нем сохранится надолго.

Если бы Борис Андреевич вырвался из Весьегонска, жизнь, возможно, сложилась бы для него по-другому. Хотя, как знать, – не такой у него был характер, в жизни в те годы пробивались беззастенчивые и хваткие, а он таким не был. Но все же … Не раз он пытался выбраться из весьегонского болота, не раз устраивался в Калинин, в Вырицу, но, не устроившись там, возвращался туда, где все же можно было прожить, – в Весьегонск. Кроме постоянного безденежья, кроме матери своей любимой, которую он не мог покинуть, было еще одно обстоятельство. Обычно многих из нас выручает, поднимает и поддерживает удачная женитьба. Четыре раза женат был Борис Андреевич, он был сильный мужчина и без женщины свою жизнь не представлял. Четыре раза… И все четыре раза это были женщины из социальных низов, не имевшие ни образования, ни специальности, ни денег, ни связей. Они ничем не могли помочь Борису Андреевичу, но и обвинять их мы не можем. Хуже всего, что они стояли на очень низком уровне развития и не понимали занятий Бориса Андреевича, его души. Лишь одна из них, Татьяна, с которой он прожил чуть ли не тридцать лет, была ему ближе; можно даже представить, что они любили друг друга. Татьяна как-то сумела наладить бюджет, торгуя клюквой, занимаясь хозяйством. Но, пожалуй, самое главное, за что мы должны быть благодарны ей за Расцветаева – за то, что она возила его по стране. На север, на юг, часто в Москву, в Ленинград. А он в поезде не спал и смотрел, смотрел в окно, боясь пропустить что-нибудь интересное …

Ну и не будем копаться в его личной жизни. Что было, то было …

Не любил он собирать грибы и ягоды - а Татьяна его заставляла; не любил он и застолья - а Татьяна, вовсе не пьяница, любила приглашать друзей и родных, сама любила ходить в гости. Но факт-фактом: последние десятилетия Борис Андреевич не мог пожаловаться на отсутствие общества. Правда, какого? Несколько забыв о страданиях интелегенции, отдававшей все силы народу, скажем так – люди, окружавшие Расцветаева в конце его жизни (да и в начале), были не особенно грамотны.

Не забыть бы упомянуть о философских взглядах Расцветаева. Он был очень глубокий человек: в его архиве, в его дневниках много рассуждений о смысле жизни, есть разработки и есть, так можно сказать, научного характера.

Прежде всего, это мысли о космосе, о межпланетных связях, о влиянии космических сил; тут Расцветаев перекликается с работами Циолковского и Вернадского. Рассуждает он и о предназначении человека в космическом понятии.

Много внимания он уделяет понятию о времени. Это очень интересно; пожалуй, это до сих пор загадка для человечества. Что такое время? И почему Расцветаеву, который еще недавно был таким молодым и бегал 60 километров в день, исполнилось бы теперь 94 года?

Целых восемьдесят ученических тетрадей исписаны им на тему: «Биографические данные и значение оздоровительного бега». Очевидно, кто-то в семидесятых годах попросил Расцветаева написать работу для печати на эту тему. Он и написал, а о нем забыли … В этих работах есть мысли о предназначении человека в обществе. Рассказывает, как люди стареют от старости, а молодежь впитывает предрассудки старших и тоже быстро стареет.

Кстати, о политических взглядах Бориса Андреевича. Он был комсомольцем. Но всегда ему претил формализм собраний и отсутствие живой комсомольской работы. Только Миша Косиков понравился ему, но Борису Андреевичу было уже за тридцать. Никаких рассуждений на политические темы среди тысяч страниц дневников Расцветаева нет. Да и неудивительно – за высказывание своих взглядов можно было запросто в то время попасть в места не столь отдаленные.

И все же политические взгляды у Расцветаева были, хотя он высказывал в своих писаниях эти взгляды в очень необычной форме. Он был романтик, мечтал о современном обществе, об идеальных людях, об удобной и комфортабельной жизни для общества. Ему было противно смотреть на демонстрации, на наши жалкие субботники, на нашу беспечную пьянку.

Что еще можно рассказать о Борисе Андреевиче? Он был добрым, незлобивым человеком. У него были все основания злиться на людей, с которыми он встречался. Но в дневниках его совсем нет злости на них, нет ни имен, ни фамилий. Очевидно, для человека идеального, для человека из будущего мелкая злоба невозможна. Конечно, странно было бы сравнивать Бориса Андреевича с такими людьми, как Леонардо да Винчи, Энштейн, но Расцветаев был именно из плеяды таких людей, с признаками гениальности, с необыкновенно широким мышлением. Просто, среда заброшенного поселения не дала развиться его таланту, его гению.

На этом я заканчиваю свой рассказ о Расцветаеве. В течение нескольких лет я работал с его дневниками, перепечатывал большую их часть. Вероятно, мне удастся передать его дневники в Центральный архив России на хранение. А три перепечатанных экземпляра я передам в музей, в библиотеку. Может быть, они заинтересуют читателей.

Я чувствую себя виноватым – я не помог Расцветаеву при его жизни. Хотелось бы искупить часть своей вины перед ним тем, что попытаюсь донести память об этом великом человеке до будущих поколений …
Верхоланцев Марат Михайлович

Весьегонск. Январь 1999 года



АВТОБИОГРАФИЯ

1965 год

2 мая.


Вот праздник. Праздник международный. Единым голосом вся планета восклицает: «Да» и «Нет». Современная связь соединила нас. А в нашем растущем городишке неприметно – кроме развешенных бледных полотен да хождения из дома в дом на неуверенных ногах. Бессвязные речи, непонятные друзья, а кое-где и попытка «доказать себя». Да на черта нужна такая форма празднования. Лучше бы трудовой трезвый день. (…)

Женщины, от Вас зависит многое. Хватайте за фалды своих неумных сыновей, братьев, мужей, слишком торопящихся выполнить приказы. Не слушайте бессовестных лжецов, публично отмывающих черта добела, затыкайте сразу уши, когда речь заходит о «священных завоеваниях» через реки крови! Только кровь! Только кровь! Кровь – это звериное, хотя часто одетое в раззолоченные одежды цивилизации.

22 мая 1965 г.

Вот сегодня мне пришло в голову припомнить некоторые даты моей жизни.

Родился 29 июля 1904 года в Твери. Первые три года жил в селе Студено-Поле Кашинского уезда. Затем переехали в село Кой того же уезда. В октябре 1911 года переехали в г. Весьегонск. Летом, каникулы 1912 года, мы с отцом провели в Весьегонске, а в 1913 году, в конце мая, отправились в деревню Протасово, в 15 км. от Твери. В это лето я прочел книгу «Хижина дяди Тома»; она произвела на меня большое впечатление. В 1914 году снова на почтовой тройке до Красного Холма, а дальше по железной дороге отправились на летние каникулы в Тверь. В конце лета того года началась война, и это омрачило всю дальнейшую жизнь. Осенью, 1-го сентября, я пошел впервые в школу. Сразу в третий класс, первые два класса я прошел дома под руководством отца и матери.

Весной 1915 года на каникулы мы отправились в Тверь на пароходе (с пересадкой в Рыбинске).

Осенью 1915 года я пошел во 2 класс Высшего начального училища (перед поступлением в 1 класс того училища надо было кончать два класса церковно-приходской школы). Прошла зима, настал 1916 год. Весной снова поехали на пароходе в Тверь, а там в Протасово. Дача в Протасове, прогулки по линии железной дороги Москва-Петроград. А война тем временем шла, несла бедствие, разруху, революцию …

Вот 1917 год. В феврале революция. На летние каникулы все же отправились в Тверь и тоже на пароходе, но уже в третьем классе. Да, обстановка уже была другая. В магазинах уже многого не было. Очереди, грубость, грязь …

В октябре снова грянула революция. У нас, в Весьегонске, не было волнений. Новая, советская, власть установила новые учреждения, появилось новое сословие – служащие, появился телефон, электричество, кооперация … Правда, голодно стало.

Наступил 1918 год. Я учусь в последнем, 4-м, классе. Весной мы уже не поехали на дачу в Протасово. Где уж там! Транспорт был расхлябан, проехать без особого удостоверения было нельзя. Да и для того чтобы ехать, надо было иметь средства. Нет, не деньги: они ничего не стоили, ими стенки оклеивали. Надо было взять какой-нибудь товар (соль, спички, керосин, мануфактуру, другое) и этим спекулировать из-под полы. А мы сами меняли последние вещи на соль, молоко и хлеб с высевками.

В мае того года нам отвели участок огородной земли, и мы, неумелые, бессильные, принялись ковырять тяжелую задернованную почву. Мать простудила руки, нажила ревматизм. А и собрали осенью сущие пустяки – 25 пудов картофеля и, следуя советам добрых знакомых, прикупили еще пудов 70, променяв что-то ценное.

Осенью я пошел учится в 7 класс единой трудовой щколы второй ступени. Новые лица, новая обстановка. Совместное обучение. Но тяжело было учиться: ни учебников, ни тетрадей, только уши и голова.

В июне 1919 года, когда мне было 15 лет, и я перерос отца, отправились мы «насовсем» в Пензу, где продовольственное положение было много лучше. Нас звали туда родственники матери.

С громадным трудом отцу удалось выхлопотать командировку на право переезда. Да, в Пензе было лучше. Но там полыхала гражданская война, и через два месяца фронт подошел к Пензе. Мы решили уехать, пока не поздно, упаковались и с большим трудом вернулись в Весьегонск. Нашу старую квартиру уже заняли другие, мы нашли другую квартиру; вещи многие были проданы, и нам пришлось смириться.

Зима 1919-1920 годов была тяжелая. Отец трудился с утра до ночи, репетировал массу учеников, родители которых платили небольшим количеством муки. Мне бы, верзиле, оставить учение (учение не приносило мне и знаний), мне бы поступить на работу. Но нет, глуп я был, учился, думал, отец выдюжит. Едва сделав уроки, я принимался за составление огромной таблицы умножения, чертил лунную карту, писал фантастическое сочинение о полете на Луну, чертил в тетради проекты невероятных машин. А отец без конца говорил с учениками, напрягая голосовые связки.

Лето 1920 года. Экскурсия в Рыбинск под руководством отца. Незабываемые впечатления и … картофельные очистки в виде пюре в столовой.

1920-1921 годы. Я в десятом классе. Весной того года отец безнадежно захворал туберкулезом горла. Наступили ужасные дни, недели, месяцы. Мать меняла последнее, чтобы помочь отцу. Алоэ, масло, мед. Но все было напрасно - отец таял на глазах. В июне его направили на лечение в Тверь, в июле – в Петроград. Мы провожали отца на пароход, и это было последнее его путешествие. В августе мы получили от него телеграмму: он просил приехать к нему. Мы примкнули к учительской экскурсии в Петроград. Но отца уже не застали в живых. Он умер накануне. В чужом городе, громадном и пустом, его и похоронили. Вернулись домой совершенно опустошенные.

Остаток 1921 года и начало 1922-го работал учеником телефонного мастера. Но в феврале учеников сократили, а мне предоставили место переписчика в лесничестве. Шесть месяцев я писал, переписывал, клеил. Затем устроился на строительство электростанции. В сентябре 1922 года с гордостью занял место помощника кочегара.

На электростанции я работал два года, в 1924 году нас послали с ремонтной колонной по телефонной линии до Сандова, а затем до Кесьмы. После еще год я работал на электростанции, пока не вышла окончательно из строя машина и электростанция закрылась, а я устроился кочегаром на пароход. Глубокой осенью 1925-го года пароход стал на зимовку, и зиму 1925-1926-го года я получил пособие по безработице, уже выполнял мелкую художественную работу.

Весна 1926-го года. Снова отправляюсь в навигацию на другом пароходе. Плаваю лето. Осенью – призыв в армию. Оставлен на вневоинское прохождение службы по месту жительства.

Весна 1927 года. Плаваю на третьем пароходе. В середине лета сделал попытку удрать с водного транспорта и поступить на железную дорогу. Не удалось. Уехал в Тверь. Там по рекомендации тетушки Ани устроился подручным слесаря на мельнице. В 1928 и 1929 годах снова работал на пароходах. Перенес тяжелую болезнь – острый ревматизм, лежал в больнице. Весной 1930-го года съездил в Рыбинск, в контору пароходства, прошел медкомиссию, но от работы отказался. Надоело …

1930-й год. Официально работаю в кинотеатре, пишу афиши. На дому выполняю всякие заказы от учреждений на оформление плакатов, вывесок, диаграмм. Мог ли я подумать, что на этой работе я застряну на всю жизнь … Зарабатываю очень мало, еле-еле хватает на питание. Работаю так же и в 1931 году. В 1932 году делаю попытку переселиться в Калинин, но возвращаюсь обратно.

1933 год. Работаю в кинотеатре не только художником, но и тапером. Осенью впервые сошелся с женщиной, сестрой товарища; она годилась по возрасту мне в матери, и в 1934 году я с ней расстался. Вскоре мне рекомендовали молодую деревенскую девушку; мне было уже тридцать лет, в ноябре 1934 года я венчался с Машей в церкви, свадьба была в деревне.

1935 год. Работаю в кинотеатре. Надомная работа. К несложному нашему квартирному хозяйству я не прикасался, а все свободное время проводил или в спортивных прогулках, или за столом за сочинением выдуманных историй, рисованием разных оригинальных картинок, а то и за математическими изысканиями. Занимаюсь и жонглированием.

1936 год. Ближе к осени мне предложили место учителя черчения и рисования в педагогическом училище. Я согласился, и у меня прибавилось работы и денег.

1937 год. Работаю в кинотеатре, в педучилище. С 1932 года никуда не ездил даже летом. Проводил время свободное на лоне природы. Это пошло на пользу: закалился и вытренировался.

1938 год. То же. Работаю, тренировки, труд за письменным столом.

1939 год. Тревожный период. Война с финнами. Нехватка продуктов, страшные морозы.

1941 год. С весны вода в Мологе поднялась до уровня 1915 года да так и осталась на вечные времена. Молога стала озером-водохранилищем Рыбинского гидроузла. Вода затопила низменность, где прежде стояла основная часть Весьегонска. Весь год, в основном, зиму 1940-1941 г., шла интенсивная работа по перевозу города. В июле 1940 года дом Сальниковых, в котором мы проживали 18 лет, начали разбирать. Хозяева решили переехать под Москву. Мы провожали их до станции. Грустно видеть было разобранный и уложенный на платформы дом. Ведь 18 лет! Сколько было хорошего и плохого! И люди, к которым мы привыкли, как к своим. Мы нашли другую квартиру.

1941 год. С весны все было как-то еще ничего. Никто не знал, ничего не предвидел. Погода в ту весну была капризная. Мы еще раз сменили квартиру: стали жить у Комлевых. Работал я только в кинотеатре. Педучилище уехало в Красный Холм.

1-го мая была жара, а 4-го навалило по колено снегу, и он лежал целую неделю. 12 июня всю ночь шел сырой снег. Только к 20-му числу установилось настоящее тепло … И вдруг … война!

В июле-августе я вместе с Марией был на окопных работах по трудовой мобилизации. В августе мы возвратились по болезни домой. Работать продолжал в кинотеатре.

Наступила годовщина Октябрьской революции. Невеселая годовщина – Весьегонск готовился к эвакуации. Фашисты были в 150 километрах. Но в октябре-ноябре фашистов остановили под Тихвином, и наш город остался в стороне от фронта …

Зима 1941-1942 года была ужасна. Голод, холод, вши. За дровами ездили в лес на дровешках. Меня надоумили рисовать коврики, рисовал я их на старых мешках, предоставляемых мне заказчиком. За работу платили один пуд картошки.

1942 год. Работа в кино афишером, тапером на танцах. Работа над ковриками, коих мне нанесли много. Скудное, без жиров и соли питание, паек – 400 грамм хлеба. дистрофия. Печь-времянка, дым, холод. Вши, день и ночь зудившие тело. Мать серьезно больна. В июле нам предоставили однокомнатную квартиру в коммунальном фонде. Мы были рады: и платить меньше, и хозяевам услужать не надо. Так прошел 1942 год. Мне было 38 лет.

1943 и 1944 годы. Война, лишения …

1945 год. Война на исходе. 9 мая – великая Победа. Но весь этот год изменения в нашем материальном положении не произошло.

1946 год. Тяжелое горе постигло меня – 11 мая умерла мать. Только год она прожила после окончания войны, так и не дождавшись хорошей жизни. Остались мы вдвоем с Марьей. Будучи неряшливой, она запустила жилье до невероятности.

1947 год. Недаром 1946 год отразился на нас - стало еще голоднее. Я собирал траву и варил ее без соли … В декабре отменили карточную систему. Мы стали наедаться хлебом – по полтора килограмма в день! Ноги заходили, работа пошла веселее.

1948 год. Теперь, можно сказать, голода нет. Но с жирами еще плохо. Все дорого, денег нет. Заработок мал, по-прежнему выходит, что я тружусь только за одну картошку. А у людей она растет под солнцем. Заработок 400-450 рублей - это мало на двоих. Но я уже настолько окреп, что мог выходить за город на прогулку. Работа та же: афиши, плакаты. Беда в том, что артель, в которой я работал, не заботилась о привлечении работы для меня. Заказчики тоже не стремились идти в артель, а шли, так сказать, с черного хода. В квартире у нас антисанитарная обстановка. Бельем и одеждой не были обеспечены. В артели мне сшили из обрезков спортивный наряд – тенниску и трусы. Да еще одна дама из артели привезла из Калинина майку.

1949 год. Все то же, в точности. Но в супе появился кусок мяса, в стакане – молоко, правда, не всегда.

Настал 1950 год. Он принес мне большие изменения в жизни. В июне ко мне явилась женщина. Она была старой знакомой. Еще в 1931 году я пытался ухаживать за ней, но она уехала в Ленинград. Пройдя через страшные испытания, но сохранив честь и совесть, она через 19 лет решила посетить Весьегонск, где прежде жила у дяди. Но дядя погиб в начале войны, а до этого был репрессирован в период культа личности. Таня – так ее звали - остановилась в доме дяди, у его жены. Навела справки о своих прежних знакомых и заглянула ко мне. Конечно, была поражена обстановкой и наметила план моего спасения от окончательного потопления в грязи. Так или иначе, но Мария, с которой меня ничего духовно не связывало, была, попросту говоря, препровождена в деревню к родителям. Я быстро отвык от нее, и эти 16 лет, которые с ней прожил, казались мне вычеркнутыми из жизни. Зато новая жизнь с Таней приносила поразительные перемены к лучшему. 15 июня я получил отпуск в кинотеатре и в артели, и началась удивительная, сказочная для меня, поездка в Ленинград, к Таниными родителям. Вернувшись, мы зажили похозяйски. Да, новая, совершенно новая полоса жизни. Она пришла для меня в 46-летнем возрасте, непохожая на всю предыдущую жизнь.

1951 год. С осени устраиваюсь работать учителем черчения и рисования в школу № 1. В кино продолжаю работать. В октябре устраиваюсь работать музыкальным работником в двух детсадах и в детдоме. С деньгами становится легче. Таня собирает грибы и ягоды, и в зимние каникулы мы едем продавать клюкву в Ленинград, а в весенние - в Москву. Летний отпуск проводим в 1952 году в Ленинграде.

В 1953 году, в марте, умер глава государства Сталин. Это событие потрясло нас. В этом, 1953 году, мы отправляемся в отпуск в Уфу, к Таниным сестре и матери. Незабываемая поездка! В сентябре я продолжаю работу. Таня наладила наше «хозяйство»: клюква, грибы, она еще вяжет теплые вещи и изготовляет половики на самодельном станке.

Весна 1954 года. Едем в Москву на рынок с клюквой. Летом еду в Калинин на курсы повышения квалификации.

1955 и 1956 годы. Ездим с клюквой. Летом в Конаково (рядом бывшая Корчева), в Кимры, в Калинин - разыскиваем затерявшихся родственников, моих теток по отцовской линии. Нашли тетку в Яровславле. Поездка на пароходе в Ярославль, а оттуда на пароходе в Москву оставила у меня большие впечатления.

1957-1958 учебный год был моим последним годом в школе. По своим и не по своим причинам я уволился «по собственному желанию». Остались у меня только детские сады (500 рублей), но это было уже недостаточно, и я устроился музыкантом в рабочем клубе ДОКа.

Зима 1958-59 года. Таня сильно заболела, три недели была в ужасном состоянии, потом медленно поправлялась, а летом уже стала понемногу бродить в лес за грибами и ягодами.

1959-1960 годы. В эту зиму Таня опять болела. Я уже ушел с работы из клуба ДОКа, но старался всеми способами заработать дома живописными работами.

1960-1961 годы. Таня в тот сезон собрала 45 пудов клюквы, а я сделал 50 плакатов на железе для лесокомбината. По общему нашему решению я уволился из всех детсадов, и мы выехали в Ленинград. Таню всегда тянуло в этот город, мы решили прозондировать почву, нельзя ли там устроится. Таня осталась в больнице в Ленинграде, потом в больнице в Калязине, ее там совсем залечили, но, вернувшись, она упорно делала свое дело, чтобы восстановить силы, и добилась своего.

С 1962 гада мне не надо было отпрашиваться каждый раз, когда нам нужно было ехать. В июле-августе я гостил у сестры Нади, помог ей в ремонте квартиры. Потом поехали за Лугу, в Оредж, где в совхозе работал племянник Тани. На обратном пути, когда поезд остановился на станции Вырица, ожидая посадки, мы прошлись по городу, он нам понравился. Мы ради шутки зашли в местный ДК, и вдруг мне предложили там место художника, пообещали устроить прописку. Нашли квартиру … Но проработал там я четыре месяца: непривычный климат, непривычные леса и болота выгнали меня оттуда. Мы вернулись домой …

1963 год. Летом мы с Таней отправились на юг, в Хадыженск, затем в Туапсе на черное море и, наконец, в Чир-Юрт в Дагестане. Вернувшись с Кавказа, стал работать опять в детских садах и помогать Тане при сборе клюквы.

1964 год. В марте торговали клюквой на Черемушкинском рынке по 1 руб. 70 коп. Летом у меня мало работы, и я отправляюсь с Таней за ягодами, потом осенью – за клюквой. С 15 октября у меня громадная работа – 70 плакатов, диаграмм, таблиц для районного управления сельского хозяйства. Получил 200 рублей. И потом работа за работой …

1965 год. С февраля пригласили в основной детсад сроком на полгода. Ставка – 64 рубля. В половине марта заболела левая рука, плечо и локтевая часть, ношу на перевязи.

31 мая 1965 года. Теперь можно продолжить вопрос о математике в моей жизни, а автобиографию писать кончил …
Сколько дней я живу на свете? 30971 день. Далеко ли вглубь тянется нить моей родословной? Из какого народа вышли мои предки? Сколько жило и сейчас живет людей, моих сверстников. С точки зрения многих людей, такие вопросы покажутся праздными (человеку нечего делать?). Но на самом деле обо всем об этом стоит подумать.

13 июня. Сегодняшний день – самый насущный в жизни отдельного человека, самый новый, а завтрашний, 14 июня, – он уже не будет новым, и тот, 14 июня, уступит новому. Точнее сказать, у нас нет прошлого, настоящего, будущего. Одно что-то целое. Путь времени …

Да и времени нет. Есть только развитие. На пустырях возникают селения, города. преобразуется лицо земли, общество, культура. Достигнув апогея, исчерпав запас энергии, вложенного самой судьбой, вступает в эпоху отрицательного развития – стремится к упадку, к разложению, в конце концов на месте остается руина, пустырь. Но это не означает конец всему. Развитие продолжается и приобретает положительный знак. Отдельные элементы, когда-то составляющие целое, входят по законам ассоциации в состав нового развивающегося. И это случается не только с такими колоссальными понятиями, как государство, планеты, галактики, но даже с отдельным человеком.
ЗАПИСКИ Б. А. РАСЦВЕТАЕВА

«О своей семье, о своем детстве». 1976 год.


Я родился в 1904 году в июле месяце в Твери, в одном из старинных провинциальных домов. Отец – сельский учитель, окончивший Тверскую учительскую семинарию. среднего роста, тщедушный, физически слабый, робкий в жизни - он тянул учительскую лямку в условиях непослушания со стороны своих «питомцев», пользовавшихся мягкостью характера учителя. Однако, к чести своего отца, я должен заметить, что человек он был весьма эрудированный в своей области, трудолюбивый, и не только это - он был увлечен поиском наиболее наглядных и техничных методов преподавания физико-математических дисциплин, всегда что-то мастерил в своем кабинете до позднего часа. Но его труды не были замечены, не были отмечены никем. Он изучал в совершенстве, изучал еще французский и английский. В тяжелые годы разрухи вынужден заниматься дополнительно; репетируя у себя дома учеников, он подорвал окончательно здоровье и умер в 43-х летнем возрасте от туберкулеза горла – чисто учительской профессиональной болезни. Это произошло в 1921 году в одной из петроградских больниц, куда он был отправлен за казенный счет. Хоронила его учительская организация, в составе которой был и я с материю. Было мне 17 лет, я только что окончил общеобразовательную школу второй ступени.

Смерть отца, с которым я был связан и кровно, и духовно, я перенес трагически, не дни, не месяцы, но многие годы. Я вынес о нем светлые воспоминания - и только; а те незначительные, отрицательные мелочи исключил из своей памяти.

Личность моего отца во многом послужила для меня примером в становлении моей собственной личности. Кстати, замечу - и это будет иметь непосредственное значение для развиваемой мной темы, - мой отец очень любил загородные прогулки пешком, «всей семейкой» или со мной вдвоем, если мать была занята. Отправлялись или в лес, или на реку, или мимо ближайших деревень.

Отец придавал прогулкам характер образовательных экскурсий, рассказывал много интересного и поучительного. И так 3-4 километра два - три раза в неделю. Были у нас прогулки более продолжительные и дальние – 15-20 километров - в летние каникулярное время.

Мать моя - из семьи губернского чиновника в г. Твери, впрочем, очень любившего обрабатывать яблоневый сад,- получила гимназическое образование с педагогическим уклоном. На учительском поприще она находилась недолго. Выйдя замуж за отца, оставила эту профессию и занялась домашней работой. Женщина она была крупная, то что называется «гранд-дама», мечтательная, фантазирующая, отзывчивая, сочувствующая, практически-малоспособная, любительница научной познавательной литературы, но в спорах легко уступающая противнику, уходя в себя и затаивая в глубине души свои убеждения. И мать, и отец оказались солидарны в своих взглядах на жизнь.

Непритязательность и скромность, отрицание излишеств и «шика» характеризовали обстановку нашего жилища. Ни шторы, ни портреты, ни плафоны с люстрами, ни ковры, ни трюмо, ни картины в золоченых рамах не были предметами тайных вожделений моих родителей. Вместо того – чисто побеленные стены, крашеные полы, венские стулья, клеенка на столе, двадцатилинейная лампа под белым абажуром. Вместо багетов - на стенах собственные рисунки: «Портрет вождя ирокезов», «Пейзаж на Луне с проходящей кометой», «Юрские ящеры» и т.п. Книжные этажерки и подвесные полки. Книг и периодических изданий было множество. Стояли на полках и некоторые физические приборы, приносимые отцом из училища с целью побудить во мне интерес к механике и физике. Калейдоскоп, спектроскоп, стробоскоп, телескоп, микроскоп … Блоки - полиспасты, рычаги, шестерни, винты. Атбудова машина, действующая модель паровоза. Индукционная спираль Румкорфа, батареи, звонки. Невозможно перечислить все, что прошло перед моими глазами в детском и юношеском возрасте. Бесчисленные атласы, карты, раскладываемые на столе, прокладывание морских и сухопутных маршрутов.

Вот чем я занимался в те далекие годы. Любил работать с разнообразными таблицами. Таблица логарифмов была моей настольной книгой даже … за обедом. Чертил карту Луны (конечно, из книги по астрономии), устраивал примитивные счетные приборы собственного измышления.

Отец в качестве отдыха от умственного труда завел для себя мастерскую в одной из маленьких комнат квартиры. Он поставил в ней столярный верстак и токарный станок по дереву, закупил в разное время до пятидесяти различных столярных инструментов. Он выделывал шкатулочки, коробки, этажерки, полки. Но этим и ограничивались его столярные замыслы. Ни одной табуретки, скамейки, шкафа, стола. Отец несчитал нужным делать эти вещи, которые можно было купить в магазине. А я же в свои 12-15 лет, научась у отца приемам столярной работы, принялся сооружать механические модели, на подобие тех, которые я видел в физическом кабинете Высшего начального училища … Отец деловито подсказывал мне: «Там нет демонстрационной модели эксцентрика … Может, сделаешь?» В другой раз: «Как мне недостает подъемного крана и одноковшового экскаватора! На урок приходится идти с пустыми руками, а экскаватор рисовать на классной доске мелом!».

Его затаенной мечтой было – стать переводчиком иностранной литературы. Учительская профессия для него, с его слабыми легкими, становилась тяжелой, и он искал возможностей заняться более тихим трудом.

Описание обстановки нашего жилища было бы неполным, если бы я не упомянул о музыкальных инструментах. Это была фисгармония (выпуска 1900 г., г. Бологое), гитара и скрипка. На скрипке упражнялся только отец, на гитаре – мать, а на фисгармонии играли оба. Когда мне исполнилось семь лет, играть попробовал и я. Совершенно неожиданно для всех, в том числе и для самого себя, подсел к фисгармонии и начал подбирать какую-то мелодию. В дальнейшем я настолько разработал обе руки, что свободно брал «октаву» (восемь белых клавишей подряд) и восьмые доли такта. Репертуар мой обогащался, источниками обогащения была игра моей матери на той же фисгармонии, песни, слышанные на улицах или исполняемые родителями иногда дуэтом, граммофон у соседей, иногда даже часы с музыкой …

Где же проходили мои детские годы? Из Твери, где я родился, был двухмесячным ребенком перевезен в село Студено-Поле Кашинского уезда, где отец учительствовал. Еще через два года отец перевелся в село Кой. Именно с тех пор я стал что-то помнить. Огромное деревянное двухэтажное здание Койской четырехклассной церковно-славянской школы, увенчанное крестом и божницей на фронтоне, с железной крышей, на которой толпились выделенные трубы и слуховые окна. Водосточные трубы с огромными воронками там, наверху под карнизом крыши, принимавшие в себя лавины воды, по железным скатам мчавшейся во время грозы. Трубы бурчали, пели металлическими голосами, изрыгали наземь бешеную воду. Пламенеющие розовые молнии раздирали мрачное небо. Кончалось светопреставление … Разгневанное воинство удалялось, и на горизонте еще долго стояла фиолетовая туча. На ее фоне еще краше сияли нерукотворные врата радуги. Солнце, золотое, предвечернее, повисало в своих облачных ризах над Коем. От школы до него – верста. Звуки неясны. Только церковный благовест хорошо слышен. В школе - пение. Ученики готовятся к выступлению на клиросе в церковном хоре. Завтра они под предводительством моего отца и учителя пения И.М. Тихомирова отправятся в село и в церковь. Какой-то «двунадесятый» праздник!

Вот другая картина, которую я и сейчас вижу как в диаскопе: обширный школьный двор, что-то сто на сто (гектар), с амбарами, конюшней, складом. Ровная лужайка. «Гимнастики – качающиеся шесты, лестницы-стремянки, брусья, турники, качели. Россыпь учеников, облепивших эти устройства … Рекреация. Скоро экзамен. Крики, вопли … Гармошка - детская игрушка - надрывается, но кроме «туды-сюды» ничего не знает. И балалайка бренчит. Солнце, жаркое, июньское, улыбается людям.

Я и мой товарищ Миша Тихомиров, тоже ученический сынок, бегаем и суетимся среди школьников, мешаем им: «А я вот скажу папе, он тебе двойку поставит». Это лепечет пятилетний … А что из него выйдет к пятидесяти? Может быть, такое: «А я вот возьму да и доложу господину полицмейстеру - он мне друг с детства - тебя потом в тюрьме сгноят». Отец, узнав об этом, долго внушал мне, что ябедничать нельзя.

Еще картина. Обширный двор школы, загроможденный несколькими поленницами березовых дров. Со стороны посмотреть – двора как дрова, а если заглянуть внутрь этих дровяных массивов, мы придем в изумление перед остроумной затеей школьников, живущих в интернате, устроивших себе среди дров настоящее монастырское общежитие, с коридорами и отдельными келейками. Здесь очень удобно было лежать и учить уроки. Понятно, к зиме этот монастырь нарушался.

Село Кой – две тысячи населения, ежегодные конские ярмарки, толпы цыган, отчаянная гульба в праздники и суровая тишь в будни. Мост через реку Корожечну … По две каменные «бабы» на концах моста. На мосту казенные фонари – словно в городе. На горе екатерининских времен здание – помещик какой-то. Прямо на юг – река Корожечка катит свои воды до Углича и втекает в Волгу. За Корожечной синеет ровная щетка лесов. На север – тоже отдаленные хмари, там за далями проходит железная дорога.

«Виндавская» … С попутным северным ветерком порою доносится железнодорожный гудок … Мать слышит его и вся преображается. Как же, ведь это – дорога в большой мир, путь в родную Тверь, в тот домик, где живут милые сердцу мама и сестры … Вот так бы и рванулась туда, на станцию Родионово. Но как же оставить дорогих и близких мужа и сына? Но наваждение продолжалось: мать говорила, что она видит «поилку», водонапорную башню станционной водокачки – за 12 верст по прямому направлению. Она даже указывала точку на горизонте. Чтобы проверить ее утверждения, учитель А. Сборовский поднялся с ней на чердак, прихватив с собой подзорную трубу с 50-кратным увеличением. Вместо водокачки они увидели дерево. Все это было так. Но восторженность при одном упоминании железной дороги … это все передавалось и мне.

Из Коя в 1911 году мой отец переселился в город Весьегонск. Новая обстановка, новые впечатления, новый уклад жизни. Как я ни был мал, все же ощущал разницу между оставленным Коем и вновь обретенным Весьегонском. Сначала появилось чувство тоски и одиночества. Там нас окружали постоянно полтораста живых человеческих душ. Школа-интернат была похожа на единую пчелиную семью под одной крышей, и тонус жизни там был всегда повышенный, жизнерадостный, деятельный. А здесь мы очутились в квартире-особняке, занимавшей целый дом. В доме тишина. Удручающая тишина! Чувство заброшенности, покинутости остро переживалось матерью и, естественно, передавалось мне. Вероятно, и отец ощущал это, хотя он находился в несколько лучшем положении: проводил большую часть времени в училище.

Сам по себе город не представлял ничего радостного. Если в Кое мы еще слышали железнодорожные гудки, то здесь, на расстоянии 75 верст от ближайшего рельсового пути, об этом не могло быть и речи. Не знаю, до какай степени духовной боли доходило наше огорчение по этому поводу. Вот какие странные люди мы были с матерью!

Зато здесь был другой вид транспорта – пароходы. К сожалению, он действовал только 5-6 месяцев в году. Да и скорость передвижения была небольшая. Все равно на пароходе можно было за два дня попасть в любимую Тверь! Ах, скорее бы начались летние каникулы, отец бы получил летний отпуск, и мы бы сели на пароход …

Ребенком я родился крупным – свыше 4 кг. Отличительной чертой во мне была широкая грудная клетка, короткое туловище и длинные конечности. В 12 лет я уже перерос отца, а в 13 лет мог поднимать его от пола. Из ранних воспоминаний о себе и, по свидетельству моих родителей, следует, что я был весьма подвижен, непоседлив. Вот примеры. Найдя часовую пружину от будильника, я выдумал для себя подвижную игру. Растянув ее в ленту, вдруг бросал прочь от себя - пружина свивалась и стремглав катилась по земле. Я бросался за ней. Играя в мяч, я проделывал то же самое, особенно если дорога шла под уклон, я уходил за мячом на значительное расстояние. Когда в Куках у меня появился лук, я гонялся за улетающей стрелой. А вот детские игры в мячик, в палочку - украдочку меня не привлекали. Я не хотел так играть, а стремился побежать туда, где видны те предметы, которые я раньше не знал: крыши, деревья, трубы, мостики … Как-то в Твери на улице Смоленской, наскучив копаться в песочке, я решительно побежал к ближайшей тротуарной тумбе и хлопнул по ней своей четырехлетней ручкой. Побежал дальше, стремясь хлопнуть «по шапке» все другие тумбы. Так я добежал до тех мест, где тумб уже не было. Незнакомая улица. Где я? И я принялся реветь во всю мочь. Что было делать? Как в тумане вижу усатого полицейского, который вел меня за руку. Конечно, меня поместили в полицейский участок. Потом куда-то несли на руках какие-то тетки. И наконец я увидел мать и отца, встревоженных моей пропажей …

По свидетельству многих лиц, помнивших меня в детстве, я все время двигался бегом. Ходить тихо мне было неинтересно.

- Мама, куда мы сегодня пойдем? - спрашивал я (жили на даче под Тверью).

- Пойдем в дальний лес, через Олбово, за грибами.

- Ну вот еще … Надумали за грибами! Я не хочу за грибами. Мне скучно … Ходи кривулями взад-вперед.

- Мама, а куда это нынче собираются тетки и бабушка? И сумки берут, и зонтики. В город что ли поедут?

Мать ничего не отвечает и загадочно улыбается. Отец пытливо смотрит на меня. Проходит еще несколько минут. Положение выясняется. Крик радости у меня из груди.

- А-а, теперь я знаю, куда мы пойдем! На станцию Кулицкую за почтой! Ура, ура!

- Ну, бери свою большую птицу и пошли, - говорил отец, взглянув на карманные часы. Уже 10-25 а в 12 приходит «Черноморский». Нужно поторапливаться, если мы хотим на него посмотреть!

Все трогаются в путь … «Большая птица» - это моя забава, модель планера, сложенная из цельного листа плотной бумаги. Пускал я ее вперед и опять-таки бежал вперед. Но вот и железнодорожный путь. Николаевская (ныне Октябрьская). Мы поспели вовремя. Стрелки часов показывали около двенадцати. Жаркий безоблачный полдень. Вдали, между двумя зданиями станции Кулицкой, показалась точка … Это «Черноморский» (скорый Санкт-Петербург – Одесса) подступает с неудержимостью урагана, воровавшегося внезапно в этот тихий мир. Вот уже точка – пятнышко. Вот уже различима его окраска. Над пятнышком взлетает облачко пара, и через несколько секунд мы слышим его «крик», вернее, неистовый рев, раздирающий пространство и уши. Еще несколько секунд - и локомотив перед нами. Мы ощутили мгновенный толчок воздуха, нас окутало столбом пыли, в котором крутились бумажки и всякая мелочь .. Нас оглушил неистовый грохот, ошеломила неистовость и беспощадность движения. Мимо нас промчалась ровная, почти слитная стена вагонов … В нос ударила резкая волна каменноугольной гари и разогретой смазки. Земля и полотно мелко дрожали. Еще несколько секунд - и «Черноморский» умчался в далеко …

То, что я сейчас описал, для меня, девятилетнего, собственно, не было чем-то новым. Меня возили по железной дороге еще годовалого, в дальнейшем поездки были ежегодными: весной, осенью, к Новому году и после него. Но всегда ничего больше не привлекало меня так как, привлекала железная дорога.

В «день всепрощения» у нас в прихожей появлялся огромный дядя с черной круглой бородой, в необъятном синем тулупе, расстегнутом нараспашку; под тулупом была видна тоже синяя меховая одежда, подпоясанная красным кушаком. Он сел на табуретку широко, просторно, заняв собой весь угол. На внушительных русских сапогах таял снег. Отец угостил его папиросой. –«Ну, батюшка, Андрей Григорьевич, поедемте до Родионова! Все ли у Вас готово? Супружница, сыночек, готовы ли? Вещи завязаны? Тогда не будем мешкать», - говорил ямщик. Погодка хорошая и ветерок попутный … Чтоб на машину не опоздать! Боже, как эта волшебная музыка! … Ямщик, кушак, кнут … Напутствия, скрип полозьев, гладкая, наутюженная дорога, гудящие столбы … Лемехово… Ляглово … Лошадиные хвосты, зады … Запах навоза … Покрикиванье ямщика. Низкое зимнее солнце, красное, морозное. Голубой снег …

Родионово! Желтый вокзал, высокие окна, широкие двери … Зал ожидания, пачкающиеся стены, казенные диваны, тулупы, платки, сонный храп. Долгий час ожидания. наконец – «Почтовый на Бологое прибывает!» Теплый, душный, но удивительно уютный вагон. Скудное освещение – стеариновая свеча в фонаре на стенке … Меня сажают на столик у потемневшего окна … Гудок … все пошло, поехало назад … наступает тьма за окном. Зато появляются золотистые искры из трубы паровоза. Поют окна, застилаются облаком отработанного пара. И снова рои искр. Я смотрю, смотрю, не отрываясь, как завороженный. Уже пора бы и спать, мама устрайвает мне уютное гнездышко. Она уговаривает, я отмалчиваюсь. Мне так все интересно. И то, что вне, и то что внутри вагона. Кондуктор проходит и объявляет: «Шишково! Кто до Шишкова?» Викторово! Сидорово! Максатиха! Брусово! Еремково! Удомля! Гриблянка! Мста! Одолевает сон, меня укладывают. Но спать мне не приходится долго: «Боренька, вставай! Сейчас Бологое! Будем пересаживаться на Николаевскую, в Тверь!»

Выходим из вагона. Мороз … В черном небе сверкают звезды. Вот переход. Носильщик, посмотрев внимательно по сторонам, решает пересечь рельсовые пути понизу, не поднимаясь на переходный мостик. Но вот паровоз тихонько двигается мимо нас. И еще паровоз смотрит огненными глазищами прямо на меня. Но носильщик, полуобернувшись к нам, кричит: «Быстрее идите. Вон там слева состав подают задом, загородит путь!» И вот страшный переход позади. Мы на Николаевском вокзале. Полчаса ожидания. Высокие залы, керосиново-калильные фонари, столы, белые скатерти, пальмы, щеголеватые официанты … наконец подкатывает почтовый на Тверь. Водворяемся в ванон. И столики у окна больше, и самые окна шире. И освещение – не стеариновая свечка, а яркая - преяркая лампочка в самом потолке.

Потом – ранняя, пятичасовая Тверь. Высадка, пролетка. Несколько сонных улиц и наш тверской дом. Встреча.

По приезде в Весьегонск я сразу же заболел, и меня пришлось вести в земскую больницу. Придя в ожидальный зал, где толпились страждущие исцеления, я был ошеломлен сходством этого помещения с вокзальным интерьером Родионова, и у меня до боли сжалось сердце. Много лет меня преследовал этот образ, и каждый раз я душевно страдал. В городской каланче я различал водонапорную башню железнодорожной станции. В здании Весьегонской женской гимназии из красного кирпича я узнавал большое общежитие железнодорожников, виданное мной в Бологое, особенно, когда оно освещалось вечерним зимним солнцем.

Работая на Весьегонской электростанции в качестве кочегара, я в своем воображении, ищущем дорогой образ, буквально превратил ее в какой-то невероятный железнодорожный комплекс. Перекладывая во дворе станции дрова, услышав, как звякнуло полено о полено, я вспоминал далекий странный свисток пассажирского поезда на вечерней заре. Детство, Койская школа, Родионово, Пищалкино … Ритмически похлестывает приводной ремень на электростанции – мне это напоминало шум идущего поезда, перестук колес на рельсовых стыках.

В 1925 году я устроился работать на речной пароход. На пароходе я занял свое место в кочегарке. Она уже больше напоминала мне паровозную будку, чем Весьегонская электростанция. Я проплавал на пароходах шесть сезонов … Но все же мечтал работать на паровозе.

Я и сейчас сажусь в поезд весьма охотно и с удовольствием еду, куда намечено. Не отрываюсь от окна даже вечером и ночью. В одну из своих дальних поездок с женой на север, до полярного Салехарда, я просидел чуть не двое суток у окна и все же заснул. Проснувшись, пришел в ужас. Как же! Я не видел много станций, пропустил, может быть, необычайные пейзажи!

Железная дорога, параллельные рельсы, жесткий ритм. Именно железная дорога направила меня бегать, бегать в любую погоду и при любых обстоятельствах.

следующая страница >>