], к этому наблюдению литературного критика начала ХХ века Ю. Айхенвальда следовало бы добавить: "в музыкальной гостиной" - polpoz.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Диплом Образ московского царя Ивана Васильевича в сочинениях европейцев... 1 345.11kb.
Xix – начала XX века Для студентов факультета журналистики 4 1573.56kb.
Исследовательская работа Литературные кафе Санкт-Петербурга начала... 1 324.7kb.
Основные течения в русской социологии 1 135.42kb.
В большой кастрюле нагрейте растительное масло до высокой температуры. 1 10.03kb.
Общественный транспорт, в современном понимании этого слова, появился... 1 42.15kb.
Урок реквием памяти поэтов «серебряного века» 1 192.55kb.
Крем-брюле 1 28.37kb.
Развитие геополитической мысли во второй половине XX века в целом... 2 626.85kb.
О природе эквивалентности инертной и тяжелой масс 1 28.29kb.
Крестьянская реформа начала 20 века 1 276.41kb.
Выпускники 9-х классов сдают не менее 4-х экзаменов: обязательные... 1 61.95kb.
1. На доске выписаны n последовательных натуральных чисел 1 46.11kb.

], к этому наблюдению литературного критика начала ХХ века Ю. Айхенвальда следовало - страница №1/1

C.С. Яницкая

кандидат филологических наук,

доцент кафедры русской литературы

Белорусского государственного университета


А.Н.АПУХТИН И ПОЭТИКА РУССКОГО РОМАНСА
"Читая Апухтина, вы находитесь в гостиной" [1, 360], – к этому наблюдению литературного критика начала ХХ века Ю.Айхенвальда следовало бы добавить: "в музыкальной гостиной". Ибо, преданный своей "безотрадно плакучей" музе, Алексей Николаевич Апухтин (1840–1893) охотно погружал читателей (слушателей) в особую атмосферу домашних музыкальных вечеров, любительского исполнительства, пиров с цыганами. В России второй половины XIX века традиция бытового камерного музицирования, зародившаяся в аристократической среде предшествовавшего столетия, интенсивно проникала в городской быт, в культуру "третьего сословия", оставаясь органичной частью светской салонной жизни. В русле этой традиции шло музыкальное и литературное становление русского романса, одним из талантливых творцов которого и был Апухтин.

Происходивший из старинного, но обедневшего дворянского рода, будущий поэт получил хорошее домашнее музыкальное воспитание благодаря матери – "женщине ума замечательного, одаренной теплым симпатичным сердцем и самым тонким изящным вкусом", как признавался в одном из писем сам Апухтин, подчеркивая, что ей он обязан "этими порывами сердца высказывать свои ощущения" [2, 385]. В посвященном Марии Андреевне Апухтиной стихотворении "Шарманка" (1856) есть и соответствующие строки: "В долгий вечер, бывало, зимою / У рояли я сонный сижу. / Ты играешь, а я за тобою / Неотвязчивым взором слежу. // <…> И чудесные, стройные звуки / Так ласкают и нежат мой слух. // А потом я рукою нетвердой / Повторяю урок в тишине, / И приятней живого аккорда / Твой же голос слышится мне" [2, 68]. Отказавшись от карьеры чиновника, целиком и полностью сосредоточившись на литературной деятельности [10, 98], Апухтин тем не менее упорно представлял себя "дилетантом" в искусстве. В сатирическом стихотворении с одноименным названием поэт не без полемического запала заявлял: "Что мне до русского Парнаса? / Я – неизвестный дилетант!" [2, 200]. Позицией сочинителя-дилетанта, которая, разумеется, была формой творческого поведения, а не простым любительством, он нравственно и эстетически отмежевывался от "разночинного" духа и социально-критического пафоса "современных витий" (литераторов и журналистов 1860-х гг.), отдавая предпочтение "чистому искусству". Предрасположенность к музыке, пению – бросающееся в глаза свойство его "драматически напряженной, глубоко человечной, романтически приподнятой" [5, 333] поэзии, ведущим жанром которой недаром стал романс. Творческое наследие Апухтина далеко не исчерпывается романсной лирикой, однако именно произведениями этого жанра он снискал признание современников и в первую очередь как автор романсных текстов знаком широкому читателю, слушателю последующих поколений. Художественный мир русского романса, который в поэзии эпохи "безвременья" (конца ХIХ века) "едва ли не единственный давал прямой выход скопляющейся эмоции тоски, уныния, подавленного отчаяния" [4, 271], оказался весьма близким поэтическому миросозерцанию и дарованию Апухтина.

Цель данной статьи заключается в том, чтобы, опираясь на апухтинские тексты, выявить литературно-художественные средства, сформировавшие поэтику жанра, с учетом особенностей социально-эстетического функционирования романса в конкретно-исторических условиях.

Несмотря на то, что на сегодняшний день понятие "романс" получило в музыковедении относительно большую определенность, нежели в науке о литературе, в отличие от музыковедческого понимания романса как вокального произведения особого рода, "содержательной компонентой" которого является поэтический текст с напевным типом интонирования стиха, в литературоведческом аспекте романс предстает самостоятельным жанром интимно-камерной лирики, генетически родственным литературной песне и существующим неотрывно от музыки. В свое время Ю.Н.Тынянов точно подметил, что "романс, популярная словесно-музыкальная форма <…> быстро становится чисто музыкальным явлением и остается в поэзии либо в виде узкого жанра, либо в виде напевных традиций элегии" [13, 250]. Представляя собой жанровое "ответвление" лирической песни, романс обладает своим достаточно "выраженным, эмоционально наполненным, эстетическим обликом" и "экспрессивно-оценочным смыслом" [7, 44]. В качестве "узкого жанра" романс характеризуется главным образом оригинальным подходом к любовной тематике (в сущности единой и единственной темой жанра выступает несчастная любовь), специфическими приемами мелодизации стиха [19, 328–329], более сложной по сравнению с собственно песенной лирической композицией [15, 146–148].

В силу того, что смысл поэтического текста в романсе "перевыражается" композитором средствами музыки и, следовательно, поэтическая и музыкальная составляющие романса сосуществуют при полной автономности (так, например, Г.Г.Красухин со всем основанием замечает, что восприятию гениального пушкинского стихотворения "Я помню чудное мгновенье…" "несомненно мешает неизбежно звучащая при его чтении гениальная музыка Глинки, подменившая собой пушкинскую мелодию" [6, 52]), романс как феномен искусства должен освещаться с обеих сторон. Для исследователя музыки первостепенное значение из внемузыкальных компонентов вокального произведения имеет интонационно-мелодический фактор ("песенность" поэтического текста, которая задается напевностью стиха), сама же по себе жанровая принадлежность "поющегося" стихотворения, решающей роли при его музыкальном воплощении не играющая, оказывается принципиально безразличной. Не случайно музыковеды, тесно связывая развитие романса с поэзией и констатируя "катализирующее" влияние поэтического слова на музыкальное мышление композиторов [8, 13; 16, 136], акцентируют его жанрово-стилистический "универсализм" [11, 4]. Представители литературоведческой науки заинтересованы в нахождении детерминант поэтической самобытности романса.

Стихотворения Апухтина положены на музыку десятками композиторов, в том числе и П.И.Чайковским, дружеские отношения с которым завязались еще в пору их совместного обучения в Петербургском императорском училище правоведения [10, 98]. Любопытна просьба, с которой Апухтин в письме от 25 октября 1877 г. обратился к Чайковскому: "Посылаю тебе маленькое стихотворение. Если найдешь возможным, напиши музыку и перешли мне. Оно написано в счастливую минуту, и я страстно желаю петь <выделено автором – С.Я.> его. Пробовал сам написать романс – не удается" [Цит. по: 2, 397]. Речь шла о стихотворении "В житейском холоде дрожа и изнывая…". Интересен также и тот факт, что ряд своих сочинений поэт любил декламировать в кругу дружественной ему семьи Жедринских под музыкальное сопровождение одного из их сыновей – Александра [2, 382]. По всей видимости, исходя из целевого назначения жанра, поэт практически не публиковал тексты романсов. К тому же он не хранил своих рукописей, и стихотворения Апухтина остались в копиях, сделанных близкими ему людьми – Е.А.Хвостовой, Г.П.Карцовым [2, 371–372], или в автографах (часть из них принадлежала певице А.В.Панаевой-Карцовой, в которую в течение многих лет поэт был безнадежно влюблен [2, 401]). Первая книга Апухтина вышла в 1886 г., еще при жизни автора, но в ее составе большинство романсных сочинений отсутствовало. Они постепенно включались в посмертные апухтинские издания (дореволюционные, советские и зарубежные). Как автор романсов поэт, безусловно, "сумел подняться над массовой продукцией этого рода, сделать их фактом эстетическим" [10, 99].

Помимо романсов как таковых Апухтин сочинял стихотворения, описывавшие способы и условия исполнительской реализации произведений излюбленного им жанра, возводя в поэзию обстоятельства его "реального осуществления" (П.Н.Медведев) в русской культуре второй половины XIX века. Так, в стихотворении "Певица" (1884), посвященном Александре Валериановне Панаевой-Карцовой, воспроизведен фрагмент из повседневности изысканного музыкального салона, куда избранная дворянская публика стеклась послушать пение петербургской красавицы, которой "по приговору света <…> этот титул дан":

С хозяйкой под руку, спокойно, величаво

Она идет к роялю. Всё молчит,

И смотрит на нее с улыбкою лукавой

Девиц и дам завистливый синклит.

<…>

Она запела… как-то тихо, вяло,

И к музыканту обращенный взор

Изобразил немой укор, –

Она не в голосе, всем это ясно стало…

Но вот минута робости прошла,

Вот голос дрогнул от волненья,

И словно буря вдохновенья

Ее на крыльях унесла

[2, 234].

Обрисовав артистическую манеру певицы, поэт лаконично обозначил и тот круг мотивов, или, пользуясь терминологией Л.Е.Ляпиной, "клишированных мотивных комплексов" [9, 63], которые нашли отражение в содержании его собственных романсных сочинений: "И песня полилась, широкая как море: / То страсть там слышалась, кипящая в крови, / То робкие мольбы, разбитой жизни горе, / То жгучая тоска отринутой любви…" [2, 234]. Завершает первую часть произведения вопрошание лирического субъекта: "О, как могла понять так верно сердца муки / Она, красавица, беспечная на взгляд? / Откуда эти тающие звуки, / Что зá душу хватают и щемят?" [2, 234], где затрагивается самая суть романса – уникального явления и поэзии, и музыки. Предметом изображения в романсе служат именно "сердца муки", а средствами его эмоционального воздействия на слушателя – "тающие", "зá душу хватающие" и "щемящие" "звуки", рождаемые синтезом проникновенного слова и мелодии.

Вторая часть этого фабульного стихотворения, несущего на себе отсвет русской художественной прозы конца XIX в., контрастна первой по настроению, в ней доминируют тоскливое воспоминание и отчаяние:

И вспомнилася мне другая зала,

Большая, темная… Дрожащим огоньком

В углу горел камин, одна свеча мерцала,

И у рояля были мы вдвоем.

Она сидела бледная, больная,

Рассеянно вперя куда-то взор,

По клавишам рукой перебирая…

Невесел был наш разговор:

"Меня не удивят ни злоба, ни измена, –

Она сказала голосом глухим, –

Увы, я так привыкла к ним!"

<…>

И думал я в тоске глубокой:

Зачем так создан свет, что зло царит одно,

Зачем, зачем страдать осуждено

Всё то, что так прекрасно и высоко?

[2, 234–235].

Бурное восхищение собравшихся вдохновенным пением лишь маскирует отсутствие неподдельного сострадательного отклика, сопряженного с благородными движениями души: "Мечты мои прервал рукоплесканий гром. / Вскочило всё, заволновалось, / И впечатление глубоким мне казалось! / Мгновение прошло – и вновь звучит кругом, / С обычной пустотой и пошлостью своею, / Речей салонных гул". Певица со всей очевидностью противопоставляется ее светскому окружению: "Спокойна и светла, / Она сидит у чайного стола; / Банальный фимиам мужчины жгут пред нею, / И сладкие ей речи говорит / Девиц и дам сияющий синклит" [2, 235]. Две заключительные строки стихотворения отчасти совпадают с третьей и четвертой строками ("девиц и дам <…> синклит"), что дает основание говорить о его кольцевой композиции, преобладающей в художественной структуре романса. О тяготении напевного стиха романсного типа к композиционному кольцу и анафорическим повторам, о разветвленной синтаксической системе и о "прихотливой интонации романсного стиха" вслед за Б.М.Эйхенбаумом и В.М.Жирмунским убедительно писал В.Е.Холшевников [15, 171–173].

Своеобразный "романс о романсе" представляет собой одно из ранних стихотворений поэта – "Н.А.Неведомской" (1858), обращенное к известной в свое время певице Надежде Алексеевне Неведомской (сценическое имя – Динар). В ее мемуарах есть упоминание об Апухтине: "Он часто у нас бывал и, слушая меня, написал в мой альбом … стихи" [2, 383]. Подаренный Апухтиным автограф сохранился и был впоследствии опубликован:

Я слушал вас… Мои мечты

Летели вдаль от светской скуки;

Над шумом праздной суеты

Неслись чарующие звуки.


Я слушал вас… И мне едва

Не снились вновь, как в час разлуки,

Давно замолкшие слова,

Давно исчезнувшие звуки.


Я слушал вас… И ныла грудь,

И сердце рвáлося от муки,

И слово горькое "забудь"

Твердили гаснувшие звуки…

[2, 112].

Стихотворение, насыщенное характерными для романсного жанра поэтизмами ("чарующие звуки", "час разлуки", "давно исчезнувшие звуки", "ныла грудь", "сердце рвалося от муки", «слово горькое "забудь"»), анафорическими повторами с синтаксическим параллелизмом ("я слушал вас <…>", "давно замолкшие слова, / давно исчезнувшие звуки", "и сердце <…> / и слово <…>"), усиливающими экспрессивность речи инверсиями ("ныла грудь", "слово горькое", "твердили … звуки"), усложняющими строфу переносами ("<…> Мои мечты / Летели вдаль <…>", "<…> И мне едва / Не снились вновь <…>"), контрастирующими в общем поэтическом контексте образами ("чарующие звуки" – "исчезнувшие звуки" – "гаснувшие звуки"), передает те настроения и эмоции, которые возникали в процессе слушания мастерски исполняемых музыкально-поэтических произведений, способных вызвать сильную волну ответного переживания.

Существенная "произносительная" особенность романса – его камерное дуэтное исполнение под музыку (практиковавшееся наряду с сольным – наиболее характерным) в домашней, дружеской обстановке перед немногочисленной аудиторией – отражена в стихотворении "Два голоса" (1870-е). Оно было сочинено Апухтиным экспромтом на одном из музыкальных вечеров под впечатлением пения матери и дочери, Софьи Александровны и Екатерины Кирилловны, Зыбиных [2, 399], которым и посвящено:

Два голоса, прелестью тихой полны,

Носились над шумом салонным,

И две уж давно не звучавших струны

Им вторили в сердце смущенном

[2, 211].

И если "матери голос раздумьем звучал / Про счастье давно прожитое", то "дочери голос надеждой звучал / <…> / Про жажду безвестного счастья" [2, 211]. Но, сливающиеся в дуэте, "тихие" голоса матери и дочери "блещут одной красотою", вызывая искренний отклик "в сердце смущенном". На душевное "участие" эстетически восприимчивого слушателя, на ожидаемую его сочувственную реакцию всецело и ориентируется романс, который своим происхождением обязан "европеизировавшемуся" в результате петровских реформ быту русского дворянства, салону, обусловившему, по выражению Ю.Н.Тынянова, "домашнюю, интимную, кружковую семантику" [14, 201] жанра. Телеологическую установку романса удалось уловить уже одному из первых его теоретиков, утверждавшему, в частности, что "<…> возбуждение тех же чувствований в душе других есть цель сей песни" [12, 261].

По свидетельству мемуариста и биографа поэта – М.И.Чайковского, брата композитора, Апухтин очень увлекался музыкой и пением цыган: "Романсы Глинки и цыганские песни вызывали в нем умиление и восторг" [Цит. по: 2, 28]. Сам он в 1880-е гг. писал П.И.Чайковскому о том, что проводит ночи у цыган, и признавался: «Когда Таня поет "Расставаясь, она говорила: не забудь ты меня на чужбине", я реву во всю глотку…» [2, 395]. Начиная с первой половины XIX века, многие русские романсы получили широкое распространение в специфической музыкальной обработке и цыганском исполнении, вследствие чего за ними закрепилось определение "цыганский романс" [18, 74]. Таковым считался, например, романс И.С.Тургенева "Утро туманное, утро седое…" ("В дороге", 1843), музыку к которому написал А.М.Абаза. Популярным "цыганским" романсом в музыкальном переложении П.П.Веймарна, С.В.Зарембы, А.А.Спиро стал один из наиболее знаменитых апухтинских текстов "Ночи безумные, ночи бессонные…" (1876), положенный на музыку Чайковским (1886), а также многими другими русскими композиторами [2, 397]. Что касается популярнейшего романса Апухтина "Пара гнедых" (1870-е), автором "цыганской" интерпретации которого был Я.Ф.Пригожий, то, дополненный пятой строфой из неизвестного источника, он попал в состав нотного издания П.Юргенсона "Цыгане: Собрание цыганских романсов и песен", вышедшего в 1898 г. в Санкт-Петербурге [2, 399]. Установлено, что по мотивам старинного "цыганского" романса П.С.Федорова на слова А.И.Булгакова "Прости меня, прости, прелестное созданье…", распространенного в обработке М.И.Глинки, написано апухтинское стихотворение 1870-х гг., исполнявшееся с музыкой В.С.Муромцевского, А.А.Оленина, И.А.Шишкина [2, 399]:

Прости меня, прости! Когда в душе мятежной

Угас безумный пыл,

С укором образ твой, чарующий и нежный,

Передо мною всплыл.


О, я тогда хотел, тому укору вторя,

Убить слепую страсть,

Хотел в слезах любви, раскаянья и горя

К ногам твоим упасть!


Хотел все помыслы, желанья, наслажденья –

Всё в жертву принести.

Я жертвы не принес, не стою я прощенья…

Прости меня, прости!

[2, 212]

Любовное содержание стихотворения, воссоздающего драматизм душевных переживаний, заключено в классическую форму романса. На это указывают композиционное кольцо и анафоры; непосредственная обращенность речи лирического субъекта к адресату – "прием, канонический для романса" (Ю.Н.Тынянов); обилие клише ("в душе мятежной", "безумный пыл", "образ твой, чарующий и нежный", "слепую страсть", "в слезах любви, раскаянья и горя", "к ногам твоим упасть", "всё в жертву принести"); непрерывная восходящая интонация, обусловливающая прихотливое мелодическое движение романсного стиха с эмфазой и кадансом в последних строках ("Я жертвы не принес, не стою я прощенья… / Прости меня, прости!").

Апухтину принадлежит авторство нескольких стихотворений на цыганскую тему: "Старая цыганка", "О цыганах", "Цыганская песня". В них поэт характеризует не только своеобразную исполнительскую манеру цыган, но и содержательную сторону цыганского репертуара.

Героине "Старой цыганки" (конец 1860-х) Мане, "праздной тенью" доживающей свой век и давно поющей "только в хоре", – "не по сердцу … модное пенье" красавицы Груши: "Да, уж песни теперь не услышишь такой, / От которой захочется плакать самой!" [2, 167]. "Нахальные звуки", "припев безобразный" песенки-"шансонетки", которую поет Груша, "как-то весь стан изогнув, / Подражая кокотке развязной", вызывает у Мани, многое повидавшей и многое испытавшей на своем веку, "суровое, злое презренье", "бессильную тоску":

"Ньюф, ньюф, ньюф, – шепчет старая вслед, –

Что такое? Слова не людские,

В них ни смысла, ни совести нет…

Сгинет табор под песни такие!"

Так обидно ей, горько, хоть плачь!

[2, 169].

Ведь когда-то она пела по ночам в "Яре" перед московской знатью (слова из ее песни – "Ты почувствуй" – составляют выразительную антитезу "Ньюф, ньюф, ньюф…"), там ее слушал "высокий, осанистый князь", которого «полюбила она с того самого дня / Первой страстью горячей, невинной, / Больше братьев родных, "жарче дня и огня", / Как певалося в песне старинной» [2, 167]. Она и теперь могла бы пропеть с душой

Про ушедшие вдаль времена,

Про бродячее старое горе,

Про веселое с милым житье

Да про жгучие слезы разлуки…

[2, 169].

Но для нее "этот пир нестерпим", поскольку "случайно сошлися сюда <…> разношерстные всё господа": "В кошельке / Вся душа-то у них… Да, не то, что бывало!". Пессимистическое настроение старой цыганки оттеняет "неприветливый, пасмурный день". В этом фабульном стихотворении Апухтина отчетливо ощущается влияние русской реалистической прозы, и вместе с тем его композиционно-тематические и стилистические особенности (кольцевая композиция, анафоры, повторы, антитеза, клишированные поэтические формы) заимствованы из художественного арсенала романса. "Старая цыганка", бесспорно, раскрывает Апухтина как поэта, для которого важнее общественно-литературной полемики 1860-х гг. были "некие устойчивые и непреходящие нравственно-эстетические ценности" [5, 327–328].

Стихотворение "О цыганах" (1873), состоящее из пяти частей, посвящено другу Апухтина, любителю цыганского пения Александру Ивановичу Гончарову, который и выступает его адресатом:

Когда в Москве первопрестольной

С тобой сойдемся мы вдвоем,

Уж знаю я, куда невольно

Умчит нас тройка вечерком

[2, 183].

В своем стихотворении Апухтин дает понять читателям, что же так привлекает его, человека рафинированной дворянской культуры, в цыганах, на которых "легла изнанкой грязной / Цивилизации печать". Далекие от классического искусства, они запросто "исказят мотивы песни / И стих поэта переврут". Но ему, не утратившему романтических ценностей, важнее другое – цыгане знают, "что значит душа". Кроме того, Апухтину импонируют необузданность и загадочность цыганской натуры, ее абсолютная чуждость светской суете:

В них сила есть пустыни знойной,

И ширь свободная степей,

И страсти пламень беспокойный

Порою брызжет из очей.

В них есть какой-то, хоть и детский,

Но обольщающий обман…

Вот почему на раут светский

Не променяем мы цыган

[2, 183].

Подробно и тепло описывает поэт ночную встречу с цыганами:

Льется вино. Усачи полукругом,

Черны, небриты, стоят, не моргнут,

Смуглые феи сидят друг за другом:

Саша, Параша и Маша – все тут.

Что же все смолкли? Их ночь утомила,

Вот отдохнут, запоют погодя.

[2, 183].

С мягким юмором и нескрываемым восхищением Апухтин говорит о конкретных проявлениях цыганского искусства:

Липочка "Няню" давно пробасила;

В глупом экстазе зрачками водя,

"Утро туманное" Саша пропела…

[2, 183].



<…>

Только никем и ничем не смущаем,

Коля бренчит на гитаре своей;

Голос прелестный раздался … О Боже!

Паша поет, не для ней, вишь, весна…

<…>

«Ну-ка, затягивай "Лен", да живее!»

Грянула песня. Гудят усачи…

[2, 184].

Строка четвертой части стихотворения "вот и прощанье звучит роковое", как и реминисценция из тургеневского романса ("утро туманное, утро седое, / Знать, и взаправду подкралося к нам "), отсылающая к хорошо знакомому тексту, придают "цыганскому" произведению поэта оттенок тревоги и тоски. Несмотря на то, что только в компании цыган, по глубокому убеждению Апухтина, можно найти избавление от "светской скуки" и "праздной суеты" ("и какая бы кручина / не забылася легко?" [2, 184]), все же и цыганское

<…> Задушевное пенье,

Словно волшебный таинственный сон,

Льет нам минутное жизни забвенье…

[2, 185].

В последней пятой части стихотворения поэт вновь возвращается к тому, что дорого ему в общении с цыганами:

И жаль мне ночи беззаботной,

В которой, на один хоть час,

Блеснула гостьей мимолетной

Жизнь, не похожая на нас

[2, 185].

В самом финале с помощью немного видоизмененной первой строки известного цыганского романса Н.А.Шишкина "Не для меня придет весна…" вводится устойчивый апухтинский мотив одиночества и безысходности – "Весна придет… не для меня!".

В романсном ключе создано стихотворение "Цыганская песня" (1870-е гг.) перекликающееся с популярным "цыганским" романсом на стихи В.И.Красова "Я вновь пред тобою стою очарован…" (автор музыки неизвестен). Начальная его строка взята Апухтиным в качестве эпиграфа и в усеченном виде процитирована в первой строфе стихотворения. Жанровую отнесенность "Цыганской песни", помимо легко узнаваемой цитаты-отсылки, помогает установить совокупность использованных поэтом приемов, более или менее постоянных в романсе. В их числе – обращение "моя милая", императив "пой" в сочетании с междометием "о", восклицательные синтаксические конструкции ("о том, как, тревожно той песне внимая, / Я вновь пред тобою стою!"; "О, пой, моя милая, пой, не смолкая, / Любимую песню мою!"), анафорические и внутренние повторы ("боюсь я, что…" – "боюсь, что…", "о, пой, <…> пой, не смолкая"), инверсии ("песню мою", "голос мой, скорбный и нежный", "от жизни моей безнадежной", "улыбка твоя", "полночь глухая"), кольцевая композиция ("О, пой, моя милая, пой, не смолкая, / Любимую песню мою…" в первой и последней строфах); а также устоявшиеся образы, привычная романсная лексика с оттенком банальности:

Та песня напомнит мне время былое,

Которым душа так полна,

И страх, что щемит мое сердце больное,

Быть может, рассеет она

[2, 211].

Безудержная страстность и душевный надрыв цыганского пения сообщали едва ли не каждому исполнявшемуся на концертных подмостках, в ресторанном застолье или гостиной произведению эмоционально напряженное звучание, с которым перекликалась акцентируемая в поэзии Апухтина нота страдания и муки. "Апухтинское" и "цыганское" начала ясно слышались и в русском романсе, и в русской жизни последних десятилетий XIX века. Неудивительно, что чутко улавливавший «окружавшую его "музыку мира"» [17, 289] А.А.Блок в предисловии к поэме "Возмездие" охарактеризовал это время как "глухие – цыганские, апухтинские годы" [3, 300]. "Что-то в вас есть бесконечно хорошее… / В вас отлетевшее счастье поет…", – так отозвался К.К.Случевский («"Пара гнедых" или "Ночи безумные"…») о романсах Апухтина, который своими лучшими произведениями достойно продолжил и значительно обогатил литературную традицию жанра, уходящую истоками в русскую поэзию XVIII в.



Литература
1. Айхенвальд Ю.И. Силуэты русских писателей. М., 1994.

2. Апухтин А.Н. Полное собрание стихотворений / Вступ. ст. М.В.Отрадина, сост., подгот.

текста и примеч. Р.А.Шацевой. Л., 1991.

3. Блок А.А. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 3. М.; Л., 1960.

4. Ермилова Е.В. Лирика "безвременья" (Конец века) // Кожинов В.В. Книга о русской

лирической поэзии ХIХ века: Развитие стиля и жанра. М., 1978. С. 269–277.

5. Иезуитова Р.В. Последний романтик // Апухтин А.Н. Песни моей Отчизны:

Стихотворения. Проза / Предисл., послесл. Р.В.Иезуитовой. Тула, 1985. С. 317–333.

6. Красухин Г.Г. Доверимся Пушкину: Анализ пушкинской поэзии, прозы и драматургии. М., 1999.

7. Лейдерман Н.Л., Барковская Н.В. Введение в литературоведение. Екатеринбург, 1991.

8. Ливанова Т.Н. Музыка доглинкинского периода. М.; Л., 1946.

9. Ляпина Л.Е. Лекции о русской лирической поэзии: Классический период: Учеб. пособие.

СПб., 2005.

10. Масловский В.И. Апухтин // Русские писатели. 1800–1917: Библиографический словарь /

Редкол.: П.А.Николаев (гл. ред.) и др. Т. 1: А – Г. М., 1989. С.98–100.

11. Овчинников М.А. Романс в русской культуре XIX века (Основные жанрово-стилистические направления русской вокальной лирики и проблемы ее интерпретации). Автореф. дис. … доктора искусствоведения. М., 1993.

12. Рижский И. Наука о стихотворстве. СПб., 1811.

13. Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.

14. Тынянов Ю.Н. Литературная эволюция: Избранные труды. М., 2002.

15. Холшевников В.Е. Основы стиховедения. Русское стихосложение. М.; СПб., 2004.

16. Чередниченко Т. Песенная поэзия А.П.Сумарокова // Традиции русской музыкальной культуры XVIII века. Сб. ст. М., 1975. С. 113–141.

17. Чуковский К.И. Современники: Портреты и этюды. Мн., 1985.

18. Щербакова Т.А. Цыганское музыкальное исполнительство и творчество в России. М., 1984.

19. Эйхенбаум Б.М. Мой временник. Словесность. Наука. Критика. Смесь. Л., 1929.



См.: Искусство и образование. – 2007. – № 4. – С. 19–29.






izumzum.ru